Я больше не могу слышать это будничное: «А почему вы не уезжаете?»
На этих кадрах люди выбираются через окна Национальной академии наук после попадания дрона. Я не знаю их имён. Скорее всего, учёные, сотрудники. Утром собирались на работу, думали о своих делах. Теперь лезут в окно, чтобы выжить.
Это могли быть мои коллеги. Моя мама работает в университете.
Каждое утро она туда идёт, и я боюсь. Иногда хочется позвонить: «Мам, пожалуйста, никуда не выходи». Но ведь ей нужно жить. Работать. И дома тоже может прилететь.
С друзьями из Киева мы почти не говорим о войне. Обсуждаем книги, детей, цены. Что делать со школой, чему они научатся на этом онлайне. Пересылаем смешное. Смеёмся.
Никто не договаривался молчать. Просто мы оба уже прочитали новости. Я знаю, где живёт мой друг. Он знает, где живу я. Что мы можем ещё сказать? И как потом закончить этот разговор, пойти проводить урок, помочь ребёнку с домашним заданием?
Поэтому я спрашиваю: «Как дела?»
И у него есть дела. Господи, сколько у человека дел, даже когда его пытаются убить.
В последнее время мне всё труднее так разговаривать.
В начале войны хотелось схватить ребёнка, документы и бежать. Казалось, главное — успеть куда-то добраться.
Теперь я могу спокойно складывать одежду и думать, сколько ещё лет мне будет страшно. Рома за это время вырастет. У него это будет называться детством.
Впереди зима. Я боюсь холода, отключений света. Считаю, хватит ли денег. Ловлю себя на том, что уже всерьёз боюсь голода. Потом отвечаю на рабочее сообщение. Надо же работать.
Нас здесь миллионы. У каждого свои причины оставаться. Родители, работа, отсутствие денег на отъезд. Или просто свой дом, в котором человек хочет жить.
Я больше не могу слышать это будничное: «А почему вы не уезжаете?» Как будто мы засиделись в гостях и хозяевам давно пора спать.
Я хочу спросить моих довоенных российских коллег — шахматистов, учёных, преподавателей: как вы живёте?
Я помню вас. Наши разговоры, турниры, конференции. Мы сидели за одним столом, спорили о какой-то ерунде. Вы видите человека, который выбирается из окна академии? Можете представить там себя? Или меня?
Вы посмотрели эти кадры — и что делали потом?
Европейских руководителей я тоже хочу спросить: сколько ещё? Я экономист, понимаю, что ресурсы, решения и сроки — сложные вещи. Но пока идут эти сроки, моя мама каждое утро идёт в университет.
У меня не получается рассуждать дальше. Всё время думаю о ней.
Чего добивается Россия? Чтобы мы забрали детей и ушли? Все, сколько нас здесь есть? Оставили квартиры, университеты, могилы отцов ?
Я думаю, сколько лет человек растит дерево у дома. Как ждёт первую тень. Как выносит под него стул. Сколько ему нужно прожить, чтобы дети начали приводить сюда внуков.
И сколько секунд нужно, чтобы всего этого не стало.
Я не знаю, что делать с этой яростью. Пишу и понимаю, что ни один дрон от моих слов не остановится. Но я больше не могу обсуждать книги. Не могу отвечать «нормально».
Хочу, чтобы мама вернулась с работы и рассказала, как её все достали.
Я готова слушать это сколько угодно.
Оригинал