Венесуэла стала идеальной мишенью
Пока все приходят в себя от восстановления мирового порядка по формуле «закон джунглей — медведь хозяин», напишу ка я лучше про экономику Венесуэлы.
Ее беды начались еще в 1999 году, когда относительно приличного президента, проводившего экономические реформы, сменил популист Уго Чавес. Он начал с национализации нефтяной компании и установил на внутреннем рынке символические цены на топливо — буквально несколько центов за литр (а заодно, кстати, объявил, что Венесуэла страна с запасами нефти номер один в мире.
В нормальной экономике такие эксперименты заканчиваются быстро и плохо, но Чавесу повезло: первую половину его президентства сопровождал взлёт цен на нефть. Венесуэла вставала с колен теми же темпами, что и Россия в 2000-е . Сказка закончилась в 10-е, когда цены на нефть упали. Чавес (умерший от рака и лечившийся на Кубе, потому что собственная медицина пришла в упадок из-за массовой эмиграции) умер, оставив преемником Мадуро, на фоне которого сам Чавес был просто профессором экономики.
С приходом Мадуро популизм принял уже по-настоящему безумные формы и размеры, и ситуация вошла в штопор. В 2018 году инфляция достигала рекордных 65 370%, а по некоторым источникам – 130 000%. ВВП падал, а уровень жизни населения скатился на полное дно: в 2024 году за чертой бедности находилось 86% венесуэльских домохозяйств. Жесткий дефицит и обнищание привели к массовой эмиграции.
И вот тут экономика напрямую соединилась с политическим финалом.
К моменту, когда Николас Мадуро окончательно закрепился у власти, экономика не то что просто лежала, она, можно сказать, была разобрана на запчасти. Денег нет, институтов нет, частного сектора нет, легальных источников валюты — почти нет. В такой системе власть держится не на росте и лояльности, а на контроле над потоками дефицита: валютой, нефтью, контрабандой, гуманитарной помощью и, в конечном счёте, силой.
Государство неизбежно криминализовалось. Граница между «политикой», «бизнесом» и «организованной преступностью» стала размываться, просто потому, что других способов удерживать систему в равновесии больше не осталось. В такой логике обвинения в наркотрафике и «наркогосударстве» — побочный эффект полного институционального распада.
Поэтому Мадуро оказался необычайно уязвим на внешнем контуре. У него не было сильной экономики, не было союзников, готовых рисковать ради Венесуэлы и не было легитимности, кроме силовой. И ровно в этот момент на сцене появился Дональд Трамп — политик, для которого такие конструкции максимально удобны. Венесуэла стала идеальной мишенью: слабая экономика, изолированный режим, токсичный лидер без реальных инструментов ответа.
В этом смысле можно посмотреть на историю Мадуро не как на “пришел злодей Трамп”, а как на учебник по причинно-следственным связям. Когда популизм, помноженный на сырьевые сверхдоходы, сначала создаёт иллюзию альтернативного пути, а потом выливается в альтернативную реальность, из которой уже нет простого выхода.
Экономика, доведённая до состояния руин, неизбежно заканчивается не выборами, а ордерами, санкциями и охотой за конкретными фамилиями. И дальше вопрос уже не в идеологии, а в том, кто и где поставит точку.