«Так что ты предлагаешь украинцам, капитуляцию?»
В самом начале записи очередной «Пастуховской кухни» Борис меня по-шукшински срезал: «Так что ты предлагаешь украинцам, капитуляцию?».
Боже, сколько раз я это слышал за последние годы (и слышу до сих пор). И без устали отвечаю: я не вправе никому ничего предлагать, потому что жить или умирать – суверенный выбор народа Украины, и никто ему не вправе указывать, какой выбор лучше или хуже. Кто-то триста лет прекрасно живет под чужим господством и ждёт своего часа, а кто-то предпочитает драться до конца, чтобы либо победить, либо уйти с исторической сцены навсегда.
Народы так же отличаются друг от друга, как и обычные люди. Как там было – «что русскому хорошо, то немцу смерть». Дальше этого в своих объяснениях я предпочитал не идти. Ходить по острым углам обнаженного нерва украинцев – занятие не из самых приятных. Но уж если Борис… («если уж в Моссовете…»), то надо отвечать по Гамбургскому счету.
Для начала, прежде чем идти в рукопашную, было бы неплохо определиться с тем, что такое капитуляция.
Скажем, Парижский мирный трактат (после первой Крымской войны) или Портсмутский мирный договор (после русско-японской войны) для царской России – это капитуляция? А Брест-Литовский договор с Германией для советской России? Это все примеры капитуляции или компромисса? И где проходит граница между первым и вторым?
По всем этим соглашениям Россия теряла территории, а по Брест-Литовскому договору даже выплачивала контрибуции, на нее накладывались различные военные и экономические ограничения. Абсолютно во всех случаях изначально задекларированные цели войны не были достигнуты. Но ни одно из этих соглашений не воспринимается, тем не менее, сегодня как капитуляция.
С другой стороны, ни заключительный акт Венского конгресса, ни Версальский мирный договор, ни Парижские мирные договоры 1947 года не привели к полному исчезновению стран, потерпевших поражение в войне. Однако для всех этих соглашений характерно присутствие одного важного элемента, которого нет ни в одном из рассмотренных выше примеров – введение элементов внешнего управления. По всей видимости, только этот элемент можно в строгом смысле слова считать признаком капитуляции (и то весьма условно).
Но в целом при более пристальном взгляде на предмет выясняется, что различие между тем, что в каждом конкретном случае воспринимается как капитуляция, а что – как необходимый компромисс, находится в значительной степени в психологической области, нежели в военной и политической, и для каждого такого случая определяется ситуационно. То есть одни и те же условия в одних ситуациях и для одних народов могут восприниматься как компромисс и приглашение продолжить свое историческое движение в новых обстоятельствах, а в других ситуациях и для других народов воспринимаются как капитуляция и конец истории.
И тут пора вспомнить об одном мастере капитуляций, который в итоге всех переиграл. В 1920 году Ленин написал эссе «О детской болезни «левизны» в коммунизме» (сейчас я бы переиздал это с грифом «О детской болезни «правизны» в национализме»). Там он развивал тему о «хороших и плохих компромиссах с империалистами», весьма актуальную и сегодня. Для справки: под «хорошим компромиссом» Ленин понимал ситуацию, когда в темном лесу жертва отдает бандиту пистолет и кошелек, чтобы спасти жизнь.
Таким образом, во-первых, нет китайской стены между капитуляцией и компромиссом. Во-вторых, что для одного капитуляция, то для другого – компромисс. И, в-третьих, перефразируя Ленина, можно сказать, что есть «капитуляция и капитуляция». Есть капитуляция, которая является на деле компромиссом, который позволяет продолжить историческое бытие, а есть компромисс, который по сути является капитуляцией, который ведет к исторической самоликвидации. И что есть who, как сказал бы другой лидер России, надо в каждом конкретном случае разбирать с лупой.
Применительно к текущей ситуации мы поговорили об этом с Борисом на «кухне», но думаю, в будущем я продолжу этот разговор в ТГ: