Существует ли альтернатива для России?
Фундаментальным вопросом для осмысления остается вопрос о природе русской государственности. Является ли путинский режим частным случаем аутентичного и даже единственно возможного «хардкорного» состояния России, в которое она будет постоянно возвращаться после любых временных «лайтовых» девиаций, или для России возможны и другие устойчивые длительные состояния, при которых она не представляет опасности для себя самой и окружающих?
Вопрос не праздный с сугубо практической точки зрения, так как в зависимости от ответа на него будет выстраиваться политика безопасности, как минимум в Европе, по отношению к России на ближайшие десятилетия. Один сценарий, если природа России неизменяема, и под разными названиями Россия, пока она существует, будет являть миру худшие образцы тоталитарного милитаризованного общества, склонного к перманентной внешней агрессии. Совсем другой сценарий, если мы в принципе допускаем существование альтернативной России, не вписывающейся в опричную (большевистскую, путинскую и т.д.) парадигму. Таким образом, прямой и честный ответ на вопрос, может ли Россия быть другой, чем сейчас (не на полтора десятилетия, а в принципе), является краеугольным камнем для архитектуры безопасности Европы в первой половине XXI века. Вне зависимости от того, готовы ли мы здесь и сейчас дать этот ответ, важно зафиксировать сам вопрос как основополагающий, требующий пристального рассмотрения и заслуживающий широкой общественной дискуссии.
Я не готов сказать, что у меня есть собственный окончательный ответ на этот вопрос. Как и все, я нахожусь под давлением огромного массива противоречащих друг другу исторических фактов. Но предварительно я склоняюсь к версии, допускающей существование «Альтернативы для России». Ниже я готов обозначить факторы, которые склоняют мои выводы в эту, а не в противоположную сторону. При этом я совершенно искренне буду готов выслушать аргументы тех, кто на той же исторической основе делает обратные выводы.
1. Пятый год войны, начатой Россией, – не лучшее время для объективной оценки природы русского общества и власти. В такой момент вся предшествующая история страны представляется лишь как предыстория катастрофы, то есть как цепочка фактов и событий, однозначным и непосредственным следствием которых стала агрессия. Так было с Германией, вся история которой представлялась подготовкой к приходу к власти Гитлера, так было с Францией, вся история которой казалась лишь прелюдией наполеоновских войн, и так сегодня происходит с Россией. Впоследствии, однако, оказывалось, что такой взгляд на историю и перспективы страны был односторонним. Поэтому я не стал бы делать выводы об исторической детерминированности русской агрессивности лишь под давлением сиюминутных обстоятельств, вызванных путинской агрессией, а наоборот, постарался бы от них абстрагироваться.
2. Русская историческая традиция действительно антидемократичная, имперская и милитаристская, что трудно отрицать. Но это общее свойство всех глобальных империй, которое каждая из них по-своему на определенном этапе своей истории преодолевала (и почти нигде не преодолела полностью). Из того факта, что Россия как империя запаздывает в своем развитии и пока еще не достигла на этом поприще серьезных успехов, прямо не следует, что этот путь ей заказан и она в принципе не способна преодолеть свою антидемократическую и экспансионистскую природу. Возможно, ей пока просто не хватило исторического времени.
3. В то же время в русской политической традиции есть не только имперское и милитаристское. Объективности ради надо признать, что гуманистической и демократической традиции в России тоже уже более двухсот лет. Конечно, она не была доминирующей, но ее хватило на несколько мощных демократических революций, как сверху, так и снизу, включая перестройку. В конце концов, и мирное самоопределение бывших советских республик, и бархатный характер революций в Восточной Европе, и даже безболезненное объединение двух Германий произошли не в итоге ожесточенной борьбы за независимость по типу англо-бурской войны, а в основном вследствие внутреннего освободительного движения внутри самого российского общества, в тот момент поддержавшего национально-освободительный запрос окраин империи и имперских сателлитов.
4. Даже сегодня невозможно линейно судить о реальном состоянии российского общества и царящих в нем умонастроениях. То, что мы видим на поверхности, есть следствие одновременного действия исторической инерции и государственной пропаганды, помноженное на астрономический коэффициент страха перед репрессиями. При этом реальные живые процессы в глубинах общественного сознания носят противоречивый и разнонаправленный характер. Мощный имперский вектор все чаще упирается в стену встречного запроса на справедливость, демократизацию и модернизацию. Какая из этих тенденций окажется доминирующей при разрушении посттоталитарной системы, будет зависеть от многих факторов, но в любом случае прогноз не может быть однозначным.
5. Состояние российских элит еще более неоднозначно, чем состояние российского общества в целом. Декларируемый властью призыв Drang nach Osten на самом деле мало кого вдохновляет. Большая часть элиты продолжает ощущать себя культурно хоть и обособленной, но частью Европы (что естественно), и болезненно переживает разрыв с последней, воспринимая его как исторический оксюморон. Слом нынешней системы скорее всего высвободит этот элитарный запрос из-под прессинга и сделает его новым системообразующим фактором развития.