Студенческие протесты, Агата Кристи и культ молодости
«Пассажир из Франкфурта» (1970) – худший из романов Агаты Кристи. Поступки персонажей отличаются беспрецедентной тупостью. Их речь похожа на речь живых людей даже меньше, чем посты в Фейсбуке. По ходу повествования читателя должна была бы накрыть атмосфера сгущающейся паранойи, но накрывает только чувство испанского стыда за великую в прошлом писательницу. Однако есть в романе один сюжет, который прочно западает в память.
Мелкий чиновник в аэропорту на пересадке зачем-то отдает свой паспорт незнакомке, потом пытается ее найти и в процессе раскрывает глобальный заговор неонацистов, мечтающих о Четвертом рейхе в послевоенной Европе. Завязка, знакомая любому читателю конспирологических триллеров в духе «Периферии тьмы» или «Окна Овертона».
Вот только движущей силой этого заговора у дамы Агаты становятся вовсе не бывшие офицеры СС, а бунтующие на кампусах студенты, рассерженные молодые люди, начитавшиеся Маркузе, Фанона и (внезапно!) Леви-Стросса. Они свято убеждены в порочности старого мира, погрязшего во зле и цинизме. Спасти его может только поколенческая революция, восстание юных. «Это – их новая религия. Религия золотого триумфа молодости», с грустью заключает Агата Кристи.
Ну где нацисты, а где студенческие протесты 1960-х? Старушка явно таблетки забыла выпить. А теперь взгляните на условный «май 1968-го» глазами человека, родившегося в один год с Агатой Кристи. Такой человек вслушивается в речи молодых бунтарей и узнает в них хорошо знакомую мелодию. Это мелодия «Tomorrow belongs to me» из фильма «Кабаре». Это мелодия песни двадцатитрехлетнего Хорста Весселя, застреленного в 1930-м, и гимна «Лицом к солнцу» Примо де Риверы (убитого через три года). Культ молодости, полыхнувший на европейских и американских кампусах, для Агаты Кристи – да и не только для нее – главная отличительная черта фашизма. Итальянского, испанского, немецкого и чуть в меньшей степени – британского.
Из чего состоит этот культ?
1. Апокалипсис уже произошел. Мир погряз во зле. Зло тотально и подобно пандемии. Болезнь прогрессирует с возрастом, заставляя людей врать самим себе, лишает их силы, ценностей, душевного здоровья и моральной ясности. Для них со временем все становится «не так однозначно».
2. Поэтому молодежь – единственная, не затронутая злом часть населения. Молодые еще не успели заразиться. Не стали рабами системы. Не продались. А потому именно они – обладатели естественного нравственного здоровья.
3. На молодежи не лежит вина за преступления стариков. За плачевное состояние цивилизации. За войны и геноциды. И потому ее предназначение – разрушив порочную систему, построить новый мир. Мир для себя и своих еще не рожденных детей.
В каждой стране этот культ обретал свою специфику. В Германии идеология поколенческого превосходства молодежи дополнялась биологическими коннотациями: «молодое / старое» как «здоровое / больное». В Италии – художественно-авангардистскими: «движение / застой», «скорость / косность». В Испании – католическими: «непорочное / греховное», «ближе к Христу / дальше от него». И абсолютно везде звучал мотив из сказки Андерсена о мальчике, который увидел, что король голый, и единственный, кто не побоялся об этом сообщить.
Когда культ молодости прокатился по Европе в первый раз, Агате Кристи было уже за сорок. Подозреваю, что к критике прогнившей геронтократии она тогда отнеслась с пониманием. «Что мы оставили в наследство нашим детям? – С тоской говорил кто-нибудь из ее знакомых лордов за бокалом виски. – Мир в руинах. Граница между добром и злом стерта. Война унесла миллионы жизней и принесла взамен лишь позор, нищету и унижение человеческого достоинства. Взгляните на Россию… Мы больше не можем быть моральным авторитетом для своих детей. Ведь мы – поколение войны – утратили моральную ясность, а они – еще нет».
Но в 1970-м восьмидесятилетняя дама Агата хорошо помнила, к чему когда-то привело поколенческое чувство вины у сорокалетних и «религия золотого триумфа молодости» у двадцатилетних. Ее флэшбэки можно понять.
Так что теперь, натыкаясь периодически на тексты пожилого русскоязычного публициста, воспевающего Грету Тунберг за ее стремление «призвать к ответу наше морально обанкротившееся поколение», или на тексты британских коллег, преклоняющихся перед обостренным чувством справедливости и moral clarity Махмуда Халиля, я вспоминаю старушку Кристи.