Синдром годовщины
Четыре года назад.
В этот день.
Мы сидели в городе Софии с близкой, очень близкой подругой.
Она говорила:
– Настя, ну какая война?! Это что-то невозможное. Это бредятина! Это никому не выгодно. Не будет никакой войны.
Где-то через год она скажет:
– Теперь я понимаю, что Путин был прав. Европа всегда нас ненавидела. У нас просто не было другого выхода.
(о, это была моя очень близкая подруга)
Четыре года назад мы с Никитой обсуждали, не съездить ли весной в Киев, и даже, может быть, доехать до Полтавы, и показать Улясику улицу, названную в честь ее прадеда.
Где-то через год станет ясно, что Киев мы не увидим.
В ближайшие десятилетия.
Четыре года назад мы ворчали, что рейс Прага-Екатеринбург вылетает в неудобное время, и почему в 21 веке нельзя сформировать более удобное расписание.
Вскоре я узнаю, что такое – добираться до Москвы сутки через Гданьск на трёх видах транспорта.
Что такое – встречаться с мамой на Шри-Ланке, в Таиланде и в Ереване.
Вскоре оборвется моя связь со страной, называемой на карте “Россия”, и я окажусь в странном положении человека, обладающего паспортом какого-то получужого государства.
Как будто просыпаешься, а рядом с тобой спит чужой мужик, и при этом у тебя в паспорте штамп о замужестве.
Парадоксальным образом вскоре я потеряю шанс получить и чешское гражданство.
Я потеряю многое, но главной потерей будут люди.
Скоро я с обжигающей ясностью пойму, что в момент взрыва каждый видит мир из той точки, где его застал взрыв.
И напрочь теряет способность смотреть на мир под чужим углом зрения.
И если мы летим вверх тормашками – то и картинку видим строго перевернутой, и верим ей, как учебнику.
В общем, я потеряю многое.
Миллионы людей потеряют еще больше.
А кое-кто приобретет.
***
И снова, уже по традиции, я напомню о синдроме годовщины – через четыре года первичная адаптация у нас уже произошла, но он все равно может нас зацепить.
Особенно украинцев и русских, живущих в вынужденной эмиграции.
Синдром годовщины может растягиваться на плюс-минус неделю вокруг 24 февраля – наш организм не обязан синхронизироваться с календарем.
В годовщину любого события, разорвавшего в клочья нашу реальность – аварии, чьей-то смерти, войны – ощущения могут затапливать нас, как будто всё происходит сегодня. Сейчас.
В эти дни реальность как будто истончается, и сквозь прорехи лезет тьма.
Итак, самые частые симптомы:
– Лихорадочная тревога, когда мы мечемся и места себе не находим, и нам страшно неуютно в собственной коже – иногда это оформляется мозгом как “предчувствие страшного”, а иногда просто остаётся бесформенным комком тревоги.
– Раздражительность вплоть до ярости, на каких-нибудь “врагов”, “людей, из-за которых мы оказались во всем этом дерьме”. А поскольку враги далеко и до них не дотянешься, ярость выливается на головы близких – куда-то излиться ей надо.
Внезапные большие ссоры, хлопанье дверью, истерики на, казалось бы, пустом месте.
– Вообще поиск врагов и виноватых – самая яркая черта синдрома годовщины.
– Ощущение, что мы парализованы, “тело как деревянное”, руки опускаются, работать и заниматься домашними делами невозможно. Ничего не хочется, ни в чем нет смысла.
Сюда же: чувство, что мы жутко тормозим, слова доходят до нас с задержкой, как до сломанного ноутбука.
Забываем есть, или, наоборот, жуем не переставая. Никуда не можем собраться и все валится из рук.
– Неконтролируемые рыдания. И это, на самом деле, один из лучших исходов – потому что так можно оплакать то, что уже случилось, и то, что безвозвратно потеряно.
Вообще раздражения может быть много, поэтому, не находя объектов снаружи, оно может обратиться вовнутрь. Против себя же:
– В виде мыслей о собственной никчемности и бессмысленности – “я ничего не сделала”, “я даже уехать не смогла”.
– В виде фантазий о смерти, “столько людей умирает, зачем мне-то теперь жить?”, “ничего не изменится”.
Этому внутреннему голосу ни в коем случае доверять не следует, и в разговоры с ним рекомендую не вступать.
Лучше постойте под горячим душем, выпейте горячего чаю или посмотрите в интернете фото котиков.
Не хотите котиков – посмотрите лемуров или щенков.
Не может быть безнадёжен мир, в котором есть щенки.
Менее очевидные симптомы:
– Чувство нереальности всего. Это не моя жизнь, этого на самом деле не происходит, что я тут делаю, все эти улицы и страны мне только мерещатся. Кто переживал его – говорит, что очень страшно, уж лучше вина и злоба.
– Острое желание сделать что-нибудь, чего мы еще месяц назад не планировали. Немедленно. Сделать. Хоть что-нибудь. Продать квартиру, уволиться с работы, найти новую. Куда-то поехать, вот прямо завтра купить билет и улететь.
“Все им сказать” (кому – им? что – все?).
Выйти из комнаты, совершить ошибку.
Купить машину в кредит, взять ипотеку, лечь под нож пластического хирурга.
– Ну и болезни. Поскольку тревога и ожидание беды истощают иммунитет, мы легко можем подцепить какую-нибудь гадость, или может обостриться что-то хроническое.
Или аллергия в какой-то форме.
В конце концов, можем просто неловко упасть и руку сломать. Поэтому, ради бога, будьте осторожны.
Что делать?
Ничего не делать.
Потерпеть несколько дней.
Синдром годовщины нужен психике, чтобы в том числе перепрожить ужас в более безопасных условиях.
Голова ещё раз встряхивает все эти адские кубики.
Мы ещё раз говорим себе “да, это случилось, и это неотменяемо”.
И идем дальше адаптироваться к реальности, которая, увы, не брала на себя обязательств быть к нам милосердной.
Она еще десятки раз найдет, чем нас удивить.
А наша задача – по-прежнему оставаться живыми.
И по возможности находить в себе силы на любопытство и милосердие.
По возможности.