Шпионаж, панические атаки и конспирология
— Распространение теорий заговора – ответ на кризис демократии, – замечает с трибуны докладчик, поправляя потертую кофту. В его жесте сквозит хорошо выверенная неуверенность. Потому что неуверенность в своих словах – главная добродетель академического спикера. Особенно на питерских конференциях.
— А распространение демократии — ответ на кризис теорий заговора, — вполголоса шутит мой друг. Мы сидим на заднем ряду, поближе к выходу, подальше от выступающего. Шепотом стебать докладчика – главная привилегия других докладчиков. На питерских конференциях особенно.
23 апреля 2016 года. Ровно десять лет назад я приехал в Петербург на симпозиум «Теория заговора: оптика “истинного” знания» пересказывать содержание своей последней статьи. Но на самом деле – обняться с друзьями, засвидетельствовать почтение организаторам, повидаться со старыми знакомыми, обменяться сплетнями (без этого не обходится ни одна научная сходка). Мой доклад о «простейшей систематике подозрения» поставили последним.
— Когда заявляет о себе конспирология? — продолжает докладчик. — Когда мы чувствуем угрозу народному суверенитету. Бастрыкин недавно написал статью о войне Запада против России. Параллельно в Европе разгоняется паника, что именно Путин привел к власти в Греции партию «Сириза». Это две встречные теории заговора…
— Так, давай выйдем, покурим, – наклоняюсь я к другу.
— Ты помнишь, что твой доклад следующий?
— Да. Поэтому и прошу тебя выйти со мной.
Друг чувствует неладное и выходит первым. По этикету я должен выждать полторы минуты и выйти за ним. Нельзя выходить из аудитории толпой.
Проблема, конечно, не в докладе и не в докладчике. Я примерно представляю себе все, что он дальше скажет – Маркс, Рансьер, демократия, пролетариат… Говорящий и правда вызывает у меня чувство легкой необоснованной неприязни. Мы виделись пару раз на конференциях. Я называю его «вкрадчивым постмарксистом». В отличие от других левых философов из той же тусовки – которые говорят с надрывом и апломбом, как будто Маркс им лично свое священное писание по телефону надиктовал – этот всегда тих, но навязчив. На банкете подходит неслышно, почти на цыпочках. Поддакивает и старается понравиться. Впрочем, я его ни в чем не подозреваю. Просто чуть-чуть недолюбливаю.
— По Марксу в интерпретации Рансьера именно подозрительность становится главной гражданской добродетелью…
Друг уже ждет меня в университетском дворике.
— Опять?
— Опять… — киваю я
и достаю сигарету дрожащими пальцами.
Панические атаки на самом деле не внезапны. Ты чувствуешь их приближение, как эпилептик чувствует приближение приступа. И вот это в них самое отвратительное. Ты уже знаешь все, что произойдет дальше. Когда я пойду к трибуне, у меня потемнеет в глазах. Из-за резкого скачка давления станет сложно дышать. На второй минуте доклада сердце пропустит один удар. Организм плеснет в кровь адреналина, аритмия усилится, виски сожмет железным обручем, речь собьется, в зубах засвербит. Возникнет иррациональное и плохо контролируемое желание пулей вылететь из аудитории. Я задержу дыхание (главная ошибка в такой ситуации – делать глубокий вдох). Ритмизирую речь. Поможет, если на трибуне будет стоять бутылка воды. Надеюсь, специалист по Рансьеру ее не допьет.
Всё началось два года назад, когда я вернулся в Россию после первого своего отъезда. Вернулся без особых иллюзий. Из интереса к происходящему. Но с момента возвращения в моем мозгу поселилась обезьяна с литаврами, которая вдруг стала выскакивать в самые неподходящие моменты. Чаще всего – в самолетах и на публичных выступлениях. Почему именно там? Да черт его знает. Ни того, ни другого страха у меня никогда не было. Уже много лет – по 4-6 перелетов в месяц. В анамнезе – полтысячи публичных выступлений. Но обезьяне не прикажешь. С ней придется договариваться.
Впрочем, атмосфера в академическом мире после моего возвращения в 2014-м тоже изменилась. Исчезло базовое доверие коллег друг к другу. Остались только близкие друзья и «полусвои». Подозрительность еще не стала нормой, но уже висела в воздухе. Возможно, обезьяна с литаврами пыталась передать мне какое-то сообщение.
– Пора, – говорит друг. – Если увижу, что совсем плохо, я тебя прерву и начну занудно комментировать твое выступление, пока меня не заткнут.
Доклад я свой почти не помню. В комментарии будет ссылка – специалисты по клинической психологии легко насчитают все диагностические признаки.
А выступавший передо мной докладчик, профессор Тартуского университета Вячеслав Морозов, специалист по Рансьеру, рассказывающий про подозрительность как марксистскую добродетель, спустя восемь лет будет арестован в Эстонии. Факт своей работы на российскую разведку он, видимо, не отрицал и со следствием сотрудничал. В результате получил 6 лет и 3 месяца за шпионаж. Несколько коллег было попытались высказаться в его защиту, но очень быстро замолчали.
Потому что, когда подозрительность становится гражданской добродетелью, вы в первую очередь спрашиваете не «Кому это выгодно?», а кого еще из ваших знакомых завербовали.