Самая тревожная ночь была второй — 20 августа
Еще одна попытка понять, почему так блестяще провалился в России проект август-1991. Для многих бывших республик он стал освобождением, прежде всего для Балтии, сейчас и для Украины – но для России он обернулся упущенным шансом на обновление, потерянным пропуском в будущее.
Когда он был потерян? В октябре 1993-го? В новогоднем штурме Грозного? На выборах 1996-го? Или, уже бесповоротно, в августе 2000-го, с назначением Путина на пост премьера и фактического преемника?
Или же этот шанс существовал только в наших головах, август 1991-го был прекрасной иллюзией, затуманившей глаза на долгих десять лет, а на деле номенклатура, да и вся советская элита осталась на местах, осуществив за этой дымовой завесой приватизацию административно-командной системы и всего советского наследства и передав отстроенную империю в руки нового правителя?
Говорим об этом в новом эфире “Археологии” с участием Марии Снеговой и Никиты Соколова.
Самая тревожная ночь была второй — 20 августа. В первую был энтузиазм и народный подъем: жгли костры, пели песни, угощали сигаретами и пирожками танкистов, перешедших на сторону народа. А во вторую ночь воцарилась неопределенность, и с ней пришли новости о прибытии в Москву десантников Псковской дивизии, которые приземлились в Кубинке и колонной на «Уралах» выдвинулись в сторону столицы с задачей очистить площадь у Белого дома.
Около 2 часов ночи прошел клич: нужны мужчины-добровольцы в передовое оцепление. Я вызвался и пошел с еще тремя-четырьмя десятками людей, в основном мужиками среднего возраста; потом сзади подошли еще. Мы встали тремя цепями поперек Новоарбатского моста, с другой стороны реки, у гостиницы «Украина», сцепились локтями. Мы вглядывались в безупречную перспективу пустого Кутузовского проспекта, обставленного сталинскими домами-сундуками, в сторону Дорогомиловского тоннеля, откуда, по нашим расчетам, должны были появиться «Уралы» с десантниками. Было зябко, от реки поднимался туман, меня колотила дрожь — от холода и от нервного напряжения этого момента. Появились неуместные возвышенные мысли: что я стою здесь, на моем родном Кутузовском, где мне знаком каждый дом и двор, каждая телефонная будка, из которых я названивал своей первой любви; что в двух шагах, прямо за Домом игрушки, моя первая школа № 5, а выше по проспекту — моя вторая и главная школа № 27; что я прожил здесь 24 года и теперь оказался на этом мосту, готовый умереть. Но, как говорил почти 500 лет назад один немец: Hier stehe ich und kann nicht anders.
И в этот момент откуда-то появились неприметные мальчишки, которые принялись раздавать нам бутылки с какой-то жидкостью — возможно, коктейли Молотова. Бутылок было мало, не на всех, но я схватил одну, и, странным образом, она меня успокоила, придала смысл. Я знал, что теперь, если суждено погибнуть, то я умру не просто во имя морального долга, но с оружием в руках, как воин, и эта мысль согревала. Но у организаторов этой цепи была, видимо, все же другая концепция — сопротивление без оружия, и бутылки у нас вскоре отобрали.
А потом стало светать, туман рассеялся, «Уралы» так и не появились, и стало ясно, что мы победили, перестояли. Позже я узнал, что генерал Лебедь ночью остановил дивизию у МКАДа, возле мотеля «Можайский», но в тот момент казалось, что это мы своей решимостью переломили ход событий. Потом прошли новости, что путчисты полетели к Горбачеву в Форос, и я помчался на машине во Внуково (сам не знаю зачем — они же улетели), потом танки двинулись обратно из Москвы и начались народные гуляния, потом я участвовал в сносе памятника Дзержинскому на Лубянке. Но это все были последствия того главного, что произошло в ту ночь с 20 на 21 августа у Белого дома и на Новоарбатском мосту. И пускай настоящая революция так и не состоялась, была продана, предана, заболтана, у меня произошла своя, внутренняя революция, и через связь с этим местом я осознал свою связь с большой историей. И еще я запомнил надежное ощущение бутылки с коктейлем Молотова в ладони — образно говоря, она по-прежнему у меня в руке.