Режим и технический прогресс
Поднимаясь из бомбоубежища на третий этаж.
У социологии техники есть любопытный оптический дефект, который сделала заметным текущая иранская война. Социологи привыкли рассматривать Технику как ставку в игре между Властью и, извините за выражение, Обществом. Теорема проста. Любой режим будет пытаться использовать технические инновации для сбора персональных данных и контроля за населением. (Для поддержания порядка, зачем же еще.) И любая использованная таким образом технологическая инновация породит волну контринноваций в руках политически активных граждан. (Для борьбы с фашистским государством, как же иначе.)
Разница между диктаторским и демократическим режимом здесь исключительно в степени технологического контроля. И, соответственно, в степени сопротивления.
Помните гонконгские протесты? Как только пекинские власти поставили на поток – тогда еще весьма несовершенные – алгоритмы распознавания лиц, протестующие начали наносить специальный макияж, который это распознавание осложнял. Вооружились лазерными указками для «ослепления» дронов. И много чего еще интересного приспособили для своих партизанских целей.
Ну или вот сюжет из моей старой книжки «Техника, или Обаяние прогресса» (2021):
«Разгон уличных демонстраций и массовых протестных акций заметно трансформировался благодаря коллаборации смартфона и социальных сетей. Участники протестов «стримят» разгон демонстраций в Инстаграм, полицейская жестокость вызывает волну коллективного негодования и приводит к новым протестным акциям – еще более массовым. Полицейские же научились включать во время «нежелательных контактов с гражданами» защищенную авторскими правами музыку – роботы-цензоры (ACS, automatic censoring software) распознают нарушение копирайта и блокируют в соцсетях видео с разгона демонстраций».
Короче, не людям с VPN на телефоне мне рассказывать про роль копировальной техники в падении Советского Союза.
Если для социологов технический прогресс – обоюдоострый меч в войне людей и людей в погонах, то для политических аналитиков техника – это ставка в игре между враждующими странами. Здесь работает другая теорема. Любую технологическую инновацию государство будет стараться использовать для получения (актуального или потенциального) военного преимущества. И любая использованная таким образом инновация породит волну контринноваций во враждебно настроенных государствах, которые будут стараться превратить чужое преимущество в «точку уязвимости». Речь не только о банальной гонке вооружений. Но и о ней тоже.
В чем же оптический дефект STS (science and technology studies)? И мы, и политические аналитики видим технические инновации как ставку в игре с нулевой суммой. Мы – между государством и гражданами. Они – между государствами. Но это танго втроем, уравнение с тремя неизвестными. И тогда модель выглядит принципиально иначе.
Тоталитарное государство добивается максимального технологического контроля над собственным населением. Полицейские знают в лицо каждого протестующего еще до того, как тот присоединится к протесту. Камеры на улицах сообщают о перемещениях оппозиционного журналиста, вышедшего из дома за хлебом. От поста в соцсетях до ареста проходят не часы, а минуты. Но… Победа оказывается пирровой.
Именно эта система тотальной слежки и оказывается «зоной уязвимости» – противник подключается к камерам, осваивается в чужой столице и, когда приходит время, за час выносит весь генералитет. Потому что камеры следят за всеми одинаково – и за протестующими, и за аятоллами.
Кстати, «технический регресс» как способ избежать негативных экстерналий технического прогресса — это тоже инновация. Но и он не спасает. (Вспомните пейджеры).
Получаем два полярных кейса внутри одной модели:
1. Государство (Игрок 1) направляет все свои технические средства на контроль за собственным населением (Игрок 2), чем в какой-то момент пользуется противник (Игрок 3).
2. Государство (Игрок 1) вовлекается в гонку вооружений, все свои технологические инновации направляет на войну с противником (Игрок 3), чем в какой-то момент пользуется население (Игрок 2).
Кажется, второй кейс мы уже тоже где-то видели.