Перемены нужны, но ведь нельзя лечить головную боль гильотиной
В Брюсселе прошло очередное мероприятие представителей малых народов России, которое закончилось призывом к развалу страны. Если указанный вопрос действительно встанет в повестку, то результатом окажется консолидация большей части общества вокруг Кремля и легитимизация поднимающейся волны репрессий.
Вообще-то сейчас люди начинают сомневаться в том, что ведущаяся Россией война справедлива, а прессинг несогласных оправдан. Зато в условиях, когда стране будет «угрожать развал», они отбросят всякие сомнения. Скажут: «Всё справедливо, всё оправдано». Тут даже Пригожин с его кувалдой покажется адекватным ситуации. Именно в этот момент усилия Кремля, пытающегося навязать социуму ощущение «священной войны», могут, наконец, сработать.
Конечно, призывы к разрушению России имеют и позитивные с точки зрения оппозиции моменты. Какой-то части растерянных и недовольных граждан в национальных республиках они дают идею, лозунги, тем самым мобилизуя их в политику. Общее число политически активных оппозиционеров, таким образом, увеличивается.
И тем не менее, минусы в конце концов, всё равно перевесят плюсы. Требование развала страны для подавляющего большинства россиян звучит слишком радикально, чтобы ему сочувствовать, а ведь не обеспечив сочувствия большинства, репрессивный режим ты не свергнешь.
Приведу ещё пару мыслей.
Когда Токвиль задумался о причинах разрушительного характера Французской революции, он пришёл к выводу, что виновато как раз таки отсутствие у французов политического опыта и их неспособность адекватно оценить последствия принимаемых ими решений:
«Полное отсутствие любой политической свободы привело к тому, что мир реальных дел был им (будущим французским революционерам — А.Г.) плохо известен, даже невидим… Поэтому они становились гораздо более отважными в своих новшествах, ещё большими поклонниками общих идей, хулителями древней мудрости <…> Это же неведение отдало им слух и сердце толпы».
И дальше:
«Я внимательно читаю Наказы трёх сословий <…>, я вижу, что тут требуют изменения закона, там обычая, и делаю пометку. Так продолжаю эту огромную работу до конца и, сведя воедино все эти пожелания, с ужасом замечаю, что требуют ни много, ни мало, одновременной и систематической отмены всех действующих в стране законов; я тотчас же понимаю, что речь пойдёт о самой широкой и опасной революции, которая когда-либо являлась в мире. Те, кто завтра станут ее жертвами, ещё не догадываются об этом, они полагают, что полное и внезапное преобразование такого сложного и старого общества может произойти без потрясения…»
Примерно о том же сто лет спустя написал другой классик политической мысли Липсет:
«Такое общество, где значительная доля населения пребывает вне политической сцены, потенциально в большей мере склонно к взрывам, нежели то, где основная масса граждан регулярно вовлекаются в действия, которые дают им некоторое чувство участия в принятии решений, серьёзно воздействующих на их жизнь».
Липсет рассказывает, что в тех регионах Германии, где основным группам населения ещё в начале XX века власти отказывали в предоставлении избирательного права, самой популярной левой идеологией стал революционный марксизм; там же, где полноценные политические права были предоставлены народу раньше — ещё в XIX веке, — доминировал реформистской нереволюционный социализм.
В целом в Германии, несмотря на наличие некоторых прогрессивных территорий, доступ основных масс населения к реальным политическим институтам долгое время был ограничен. Последствия — очевидны, вот как Липсет их описывал:
«В странах вроде Германии, где в течение длительных периодов препятствовали такому доступу — сначала в нем отказывали буржуазии, а позже рабочим — и где для ограничения доступа использовалась сила, низшие слои оказались отчуждёнными от системы и стали принимать на вооружение экстремистские идеологии».
Чем всё это для французов и немцев закончилось, писать не буду, сами знаете. Аккуратнее надо быть. Перемены нужны, но ведь нельзя лечить головную боль гильотиной.