Очередь как социальный эксперимент
В Бат-Яме участником социального эксперимента можно стать просто проходя по улице. А если уж вам было суждено оказаться в публичном месте, не стать им практически невозможно.
Вот, например, почта на Малой Ацмаутской. Сломался аппарат, выдающий талончики, и обитатели нашей приморской Касриловки столкнулись с нетривиальной задачей — построиться в одну очередь к трем окошкам. То есть не как в супермаркете (к какой кассе встали, там и стойте), а как в аэропорту на регистрации. Только без заградительных лент, ассистентов и, собственно, регистрации.
— Женщина, а почему вы эту девушку вперед пропустили?
— Потому что она пожилую женщину метапелит, у нее всего полчаса — деньги получить!
Бедная филиппинка, пришедшая за переводом и пропущенная вперед вопреки своей воле, даже не поняла, что инициировала цепную реакцию.
— А я вот сама пожилая женщина! И меня вперед никто не пропускает! — переходит в наступление внушительных размеров матрона, вооруженная десятикилограммовой дамской сумочкой и парфюмом, а-ля «Красная Москва».
— Да какая вы пожилая! Сколько вам лет? Шестьдесят восемь? Мне вот уже семьдесят девять! Вы вообще соплячка, можно сказать!
Автор этого крайне сомнительного комплимента на правах старейшины решил взять на себя функцию внутреннего контроля — кого пускать вперед, кого не пускать. Это вызвало естественное возмущение женской фракции, выразившееся в хором озвученном вопросе: «Кто тебя, ослина, тут менаэлем назначил?».
Первая особенность живой очереди — в ней невозможно нормально поругаться, не нарушая боевого построения. Потому что, называя человека «ослиной», вы хотите видеть его лицо. А для этого надо либо его обойти и встать рядом, либо развернуть его к себе. И вот уже ровная шеренга распадается на фракции оживленно коммуницирующих индивидов.
Мне в пару достался двухметровый сибирский викинг с голубыми глазами и седеющей шевелюрой. Лицо его похмельно-печально. От него тоже исходит легкий аромат «Красной Москвы» (вероятно, выпитой накануне). Мы оказались рядом, потому что оба молчим. Каждый занят своим делом: я — наблюдаю, он — страдает.
В своем благородном страдании викинг столь кинематографичен, что мое воображение немедленно дорисовывает шлем, щит, сломанный топор и горящий драккар на горизонте.
— Куда без очереди?! Мужчина! Мужчина!!! Я вам говорю!
Вторая особенность живой очереди: как и любой социальный институт, она должна справляться одновременно с функциями внутреннего и внешнего контроля. То есть пропускать или не пропускать людей внутри себя, но главное — не пропускать никого в обход себя. А мы слишком увлеклись внутренним мониторингом. Поэтому новые посетители, увидев галдящую толпу, напоминающую заседание Кнессета, закономерно устремляются напрямую к окошкам. Никаких тебе «мне только спросить» или «я лишь одним глазком посмотреть». В ситуации распада социального порядка политическая риторика избыточна.
Невольным нарушителем оказался молодой израильтянин в кипе. Он бодрым шагом направился к первому попавшемуся окошку, не обращая ни малейшего внимания на ультразвуковые сигналы дамы из Бат-Яма.
— Мужчина!!!
И тут под сводами почтового отделения раздался трубный глас моего соседа-викинга:
— Адонай эхад у тор эхад!
Мол, Г-сподь един и очередь едина.
(Хотя слово «Тор» в его исполнении рождало ассоциации не столько с банальной очередью, сколько с молотом Мьёльниром, железными рукавицами и поясом силы).
Повисла напряженная тишина. Межфракционная борьба прекратилась так же неожиданно, как и началась.
— Ми аахарон? — «Кто последний?» — интересуется испуганный израильтянин, оглядывая нашу пеструю толпу, менее всего похожую в данный момент на очередь. Все уже давно забыли, кто за кем стоял.
— Ата! («Ты!») — Тем же трубно-сибирским голосом завершил дискуссию викинг.
***
Микросоциологи написали сотни статей об очередях. Потому что очередь — элементарная форма социального порядка. Но что могут знать об очередях те, кто не стоял в них на Ацмаутской?