О ситуации в Иране
1. Иранская власть применила оставшийся в ее распоряжении силовой ресурс и восстановила контроль за ситуацией в стране. В то же время политический диалог выглядит невозможным, причем не только из-за жесткой позиции консерваторов и силовиков, группирующихся вокруг рахбара Хаменеи. Диалог вести не с кем, так как у недовольных нет собственной политической силы и единого руководства.
2. Ключевой момент протестов – публичное массовое отрицание основных принципов исламской республики, наследия аятоллы Хомейни, следование которому является консенсусным для всего иранского политического класса, от крайних консерваторов до наиболее последовательных реформаторов. Вся иранская политическая система основана на этом консенсусе, передача власти на очередных президентских выборах происходит строго в его рамках. Любые кандидаты (в президенты, депутаты), по поводу которых есть малейшие подозрения в «выпадении» из консенсуса, не допускаются к выборам. Впрочем, в последнее время такие исключения распространяются и на реформаторов, подчеркивающих свою верность заветам Хомейни, но интерпретирующих их иначе, чем консерваторы. Система стала менее гибкой.
3. С отрицанием наследия Хомейни связан и поиск альтернатив. Либеральная альтернатива, связанная с традицией национализировавшего иранскую нефть премьера в 1951-1953 годах Мохаммеда Моссадыка, разгромлена, ее ведущие участники, легитимность которых определялась личным сотрудничеством с легендарным Моссадыком, давно скончались. Попытка соединения моссадыковского либерализма и ислама, предпринятая первым премьером республики Мехди Базарганом, потерпела неудачу – Хомейни поначалу терпел ее, но затем отверг. Массовой же поддержки она никогда не имела.
4. В связи с этим в поисках альтернативы протестующие стали искать выход в монархии Пехлеви, с которой связана авторитарная модернизация страны в ХХ веке, строительство заводов, открытие университетов и т.д. Но нынешний глава династии Пехлеви, принц Реза, с 1978 года живет в США и оторван от иранских политических реалий. Его громкие заявления диссонируют как с незначительным влиянием на происходящие события, так и с собственными личностными качествами. За все время пребывания в эмиграции он не продемонстрировал лидерских талантов, а сама монархическая эмиграция не представляет серьезной политической силы после убийства в 1984 году ее главной реальной фигуры, генерала Голяма Али Овейси. Но другой фигуры для аккумуляции «реставраторских» настроений, основанных к тому же не на харизматическом, а на традиционном типе легитимности, просто нет. А для традиционного типа легитимности лидеру монархического движения не обязательно быть сильной личностью (хотя в переломные моменты и очень желательно).
5. Дональд Трамп уже давно не дифференцирует нынешнюю иранскую политическую элиту – для него реформаторы не лучше консерваторов. Контакты главы МИД Ирана реформатора Аббаса Аракчи со Стивом Уиткоффом пока не имели развития, зато Уиткофф встретился с Резой Пехлеви. Трамп объявил о прекращении контактов с иранскими чиновниками и открыто призвал «иранских патриотов» продолжать протесты и «брать под контроль свои институты». Более того, он заявил, что «помощь уже в пути». Похоже, что после того, как ему удалось без потерь схватить Николаса Мадуро, Трамп стал более жестким – хотя понятно, что и иранские власти учтут венесуэльский прецедент.
6. Пока что Трамп стремится изолировать Иран экономически – он объявил об «окончательном и бесповоротном указе», согласно которому любая страна, ведущая бизнес с Ираном, будет платить пошлины в размере 25% по всем бизнес-операциям с США. Но вряд ли он ограничится только этим. Трамп сильно мотивирован и политически, и экономически для того, чтобы ударить по «нефтяному» Ирану. Вопрос только в оценке многочисленных рисков как военного, так и политического характера – от возможности еще большей радикализации иранского режима до вероятных в этом случае ударов Ирана по Израилю и американским военным объектам.