Не знаю, как мы с этим будем жить
Соседом на рейсе в Мадрид оказался голова громады (сельской общины) из Кировоградской области, который технично летел к испанцам по вопросам развития виноделия на подотчетной ему территории (в связи с глобальным потеплением).
Я в ответ представился для краткости как террорист из России. Мы сошлись во мнении, что в будущем мы все будем летать в Испанию исключительно по вопросам развития виноделия. Когда не будет войны.
Голова сообщил, что впервые выезжает за границу, и мечтал попасть на матч Реала с Бенфикой, но билеты стоили 500 евро, а за 500 евро он готов насладиться праздником спорта при помощи прямой трансляции на своем смартфоне (показал, как именно выглядит трансляция).
Я согласился, что за 500 евро это совершенно разумный выбор. И добавил, мысленно цитируя персонажа Василия Уткина, что я, впрочем, футболом не интересуюсь.
«Зачем я процитировал, я же действительно не интересуюсь?» — подумал я.
Потом в Мадриде мы с коллегами по Антивоенному комитету пошли как группа поддержки с бывшими гражданскими заложниками и родственниками военнопленных рассказывать испанской общественности о том, что происходит на оккупированных территориях.
Я пересказал текст Дмитрия Дурнева о детском враче Петрике, который дважды за 12 лет попал в оккупацию и получил в прошлом году 15 лет тюрьмы одновременно за «шпионаж» и «измену родине», причем под родиной имелась в виду РФ, всучившая врачу насильно свой паспорт. Такая фабула обвинения позволила новым хозяевам жизни объявить квартиру Петрика в «ДНР» бесхозным имуществом и передать кому надо.
Родственники пленных и заложников, часть из которых ничего не знает о судьбе своих родных, другие надеются на обмен, а одной счастливой маме только в феврале вернули сына после четырех лет в российском плену, так что теперь он называет себя двадцатипятилетним стариком с разрушенным здоровьем и проходит реабилитацию, — так вот эти родственники выглядели и говорили, как мои собственные родственники, живущие в Кемерово. Только в основном на украинском.
И легко можно было представить, что в плену кто-то из большой семьи, а это говорит на сцене со слезами на глазах сестра моей бабушки.
Не знаю, как мы с этим будем жить, да и сейчас не особенно живем.