Мы – немцы конца тридцатых. Теперь уже – немцы сороковых
Венеция, два дня назад. Прелестная брюнетка придержала дверь лифта, чтобы я мог войти. Откуда вы, спрашиваю. Она отвечает: из Ирана. И уточняет с улыбкой: но живу в Ванкувере.
Ванкувер или не Ванкувер, но про свое расставание с родиной красавица могла и не уточнять: то, что она живёт не в Тегеране, не требовало пояснений.
И я подумал: вот поэтому-то она и может себе позволить спокойно сказать: я из Ирана. Никто не заподозрит красавицу в открытом платье в поддержке режима аятолл – то, что она против аятолл, на ней в буквальном смысле написано!
А на нас не написано. И перед тем, как сказать: я из России, внутренне съеживаешься – не придется ли оправдываться, поясняя: из России, но не за Путина. Или даже сам поясняешь это, не дожидаясь окаменевшего взгляда или монолога поддержки Путину (а чем беднее страна, тем больше вероятность такого монолога)…
Мы – немцы конца тридцатых, как было многократно (мною же) сказано лет десять назад. Теперь уже – немцы сороковых, соответственно. И должно пройти довольно много времени – и много чего случиться (увы, с россиянами) – хочется надеяться, без буквальных аналогов Дрездена, описанного Воннегутом – чтобы нормальный человек перестал съеживаться, признаваясь в принадлежности к русской цивилизации. И чтобы растопыривать пальцы по поводу этой принадлежности стало недопустимо дурным тоном.
Чтобы контекст позволил нашим внукам сказать: я из России – ровным дружелюбным тоном, без вызова или извинений.