Мир возвращается на сто лет назад
Общий тезис в 2026 году состоит в том, что после конца эпохи Pax Americana и послевоенных международных институтов, призванных сохранить баланс между сверхдержавами и уберечь мир от ядерной войны, мир возвращается на сто лет назад — в эпоху разнообразных «двусторонних альянсов», в которых слабые страны вынуждены были искать защиты у сильных, а сильные могли делить мир по своему усмотрению. Доделились они так сначала до Первой, а затем и до Второй мировой, ну а теперь, конечно, могут повторить.
Политическое воображение вынужденно черпает свои образы из прошлого, потому что будущее туманно, а настоящее отвратительно. Так молодая американская республика эпохи отцов-основателей видела себя продолжением республиканского Рима. Но сегодня интеллектуальное упражнение, сравнивающее 2026 год с 1926-м, не представляется мне сколько-нибудь полезным. Сегодня будущее слишком интенсивно и, как говорил Джордж Карлин, оно уже не то, что было раньше.
В парижском метро парень из Мали смотрит в чате своих родственников видео о генерале Суровикине, участвующем в параде на Красной площади. Медиа сделали мир маленьким и одновременно раздробленным на цифровые племена, каждое из которых говорит на собственном языке, оперирует собственным набором фактов и предпринимает ежедневные интеллектуальные усилия, чтобы защитить свою картину мира от внешнего вмешательства.
Мир стал маленьким, и поэтому каждый выходец из «глобального юга», у которого есть смартфон, может спросить себя, листая Инстаграм: почему этот мир устроен так, что на «севере» люди учатся до 30–35 лет, путешествуют и находятся в «поиске себя», в то время как на «юге» нужно заниматься тяжёлым монотонным трудом? И даже если вы стали мигрантом в более богатой стране, вы не станете частью нового общества; ваш труд и личная предприимчивость не закроют разницы в образе жизни между вами и вашими сверстниками с «севера».
Мир разделяет меритократическую идею о том, что умные и талантливые люди, которые много трудились, заслуживают большего, чем остальные. Но не вознаграждает людей в равной мере, причём эти люди теперь находятся в одном медийном пространстве друг с другом. Сочувствие Путину, характерное для «глобального юга», — следствие ресентимента, достигшего планетарного масштаба.
Публичная сфера распалась, её смерть застал Хабермас, и делиберативные практики («давайте поговорим о наших разногласиях») больше не позволяют находить общие точки. В 1926 году не существовало способа, которым сходящий с ума президент США мог бы управлять миром при помощи публикации личной переписки с президентом Франции.
На это накладывается наличие ядерного оружия, о котором в основном стараются не думать: институтов, призванных сдерживать его использование, не остаётся, а само оружие, в отличие от 1926 года, — есть. Есть глобальная физическая связанность мира, рудимент глобализации: самолёты летают по планете везде, кроме тех мест, где диктаторы уже развязали войну. Информация, инфекции и капиталы носятся по свету с немыслимой для мира столетней давности скоростью.
Параллельно во всём мире произошёл слом демографической модели, построенной вокруг многодетных матерей и избыточного сельского населения, представители которого отправлялись в города на поиски лучшей жизни.
Добавьте в этот рецепт немного искусственного интеллекта, ставящего вопрос о границах человеческих когнитивных возможностей, — и вывод будет состоять в том, что 1926 год был достаточно спокойным, предсказуемым временем, когда заметная часть населения мира жила как свои отцы и деды. Цвейг, написавший «Записки европейца» и оплакивающий в них спокойный довоенный мир, а затем покончивший с собой, просто не мог себе представить, что ждёт его потомков.