Михаил Лунин. Свобода или смерть
Уже довольно долго сижу перед компьютером и думаю, как мне объяснить моим читателям, насколько для меня было важно записать лекцию о Михаиле Лунине. Обычно тексты о лекциях рождаются у меня легко и быстро — материал уже изучен, лекция записана, всё просто. А сейчас я волнуюсь.
С чего начать? Рассказать, что я помню, как мой отец в конце 60-х годов работал над биографией Лунина, как он сидел в архивах, уезжал в Сибирь и возвращался, как обычно, переполненный рассказами? Я была в начальной школе и мало что могла понять, но мне было ясно, что происходит нечто очень для него важное.
У меня ощущение, что Лунин был со мной в течение всего моего детства — потому что папа постоянно говорил о том, что его волновало и о чём он писал. Потому что это постоянно обсуждалось у нас дома.
Лунин был со мной в моей юности, когда вдруг самые разные люди объясняли, как книга моего отца повлияла на них. Это были те, кто прошёл советские лагеря и психушки, и те, кто уехали в эмиграцию. Чем-то им был важен этот упрямый, вредный, нахальный кавалергард, который не сдавал свои позиции ни в Петропавловской крепости, ни на каторге, ни в ссылке, ни в последней своей, самой ужасной тюрьме.
Лунин был со мной во взрослые годы, когда я задавала своим ученикам читать его биографию, и они продирались сквозь страницы взрослой книги — кто-то с мучениями, а кто-то легко, но я уверена, что и с многими из них он с тех пор остался, и они о нём помнят.
Да, конечно, его не пытали электрошокером, не надевали ему на голову пакет, не избивали. Его тюрьма была другой. Но даже той тюрьмы для большинства его друзей было достаточно, чтобы начать плакать, каяться, давать многословные показания, называя даже тех, о ком их не спрашивали.
А он сохранил свою внутреннюю свободу до последних дней.
И поэтому сегодня Лунин тоже со мной. Я не буду писать глупостей вроде: «Я уверена, что и сегодня он бы…» Кто из нас в чём может быть уверен?
Но неплохо помнить о человеке, который отказывался давать показания на своих друзей — и так и объяснял, что это противоречит его убеждениям. А в ссылке, когда казалось, всё уже было проиграно, он продолжал стоять твёрдо и прямо.
Совершенно не хочу обижать других декабристов. Они жили в Сибири достойно, сделали там много добра. Но они просто строили свою новую жизнь в навязанных им суровых обстоятельствах. А Лунин хотел сам определять свою жизнь, поэтому он продолжал бороться. Единственным оставшимся у него оружием было его слово — и он его использовал в полной мере. При этом он прекрасно понимал, что его письма читают, что за распространение его нелегально отправленных сочинений он понесёт суровое наказание. Но всё равно — делал то, что считал нужным.
И очень характерная вещь — когда его снова пришли арестовывать — уже в сибирской ссылке, то его провожали и крестьяне, и его друзья — другие ссыльные, и даже бывший каторжник-уголовник. Всем он был чем-то интересен.
Когда я записывала эту лекцию, то думала об Алексее Навальном. О том, как он прекрасно понимал, что его ждёт, но вернулся в Россию просто потому, что считал это правильным. И о том ощущении полной свободы, которое исходило от него во время его последних судов и ареста, и пребывания в последней, жуткой тюрьме. И о том, как его смогли убить, но не смогли сломать.
Как Гамлет говорил Гильденстерну:
«Смотрите же, с какою грязью вы меня смешали. Вы собираетесь играть на мне. Вы приписываете себе знание моих клапанов. Вы уверены, что выжмете из меня голос моей тайны. Вы воображаете, будто все мои ноты снизу доверху вам открыты. А эта маленькая вещица нарочно приспособлена для игры, у неё чудный тон, и тем не менее вы не можете заставить её говорить. Что ж вы думаете, со мной это легче, чем с флейтой? Объявите меня каким угодно инструментом — вы можете расстроить меня, но играть на мне нельзя».
Вот Лунин был тоже из таких. Надо нам почаще о нём вспоминать.