Между собакой и волком
Четвертый год идет охота на артистов. Их, словно дичь, загоняют в окровавленные просеки двух единственно верных правд, где уже блестят капканы. Быть ни вашим, ни нашим, на ничейной тропе никому не дозволено. Час меж собакой и волком миновал: теперь лишь лай или вой, третьего не дано. Сторону нужно выбрать быстро, окончательно и без оглядки: любое промедление – и ты уже под подозрением.
Захар Прилепин в своем телеграм-канале с педантичностью комиссара ведет черные списки артистов-молчунов, попутно раздавая милостивые советы по возвращению в Россию Гребенщикову и Земфире. С противоположной стороны давит либеральный обком в изгнании: Земфира исполнила песню Цоя «Печаль», но не взяла в руки флаг, не выкрикнула священную формулу солидарности, побрезговала эмигрантским ритуалом – как будто любое появление артиста перед публикой так же немыслимо без лозунгов, как трапеза – без молитвы. Посетительница концерта Валерия Меладзе в Лондоне посетовала, что артист не подхватил ее лозунг «Слава Україні!» и «проявил равнодушие, завуалированное под вежливую осторожность». Чтобы зритель не чувствовал себя обманутым и не жалел о потраченных 80 фунтах, как та посетительница, Меладзе, вероятно, следовало вообще не петь, а сразу выйти с политическим заявлением, переквалифицировавшись в артиста разговорного жанра, – заодно сэкономил бы на музыкантах.
Судя по комментариями, этот пример далеко не единичен. Часть аудитории приходит на концерты не за песенным репертуаром, не за терапией, а за совсем другими эмоциями. Когда вокруг стреляют, песня длиной в три минуты, эта соловьиная трель с лирическими отступлениями, кажется непозволительной роскошью и волокитой. Сообщение должно быть коротким и необратимым, как выстрел. Не размышляй, не чувствуй, не витийствуй – встань перед микрофоном историии, дай знак своей принадлежности – ты чьих будешь, наших или тех? – и разбуди в толпе первобытный инстинкт.
Свои, близкие по духу, а иногда – по иноагентскому статусу, требуют от артиста быть голосом их совести и твердить, как успокаивающую мантру, одни и те же примиряющие с действительностью лозунги. В требовании занять четкую позицию скрыто ложное оправдание собственного выбора и мытарств, на которые сам себе обрек эмигрант: артист, чьи песни мне дороги, на котором я вырос, не подвел моих ожиданий, мой моральный компас не сбился с курса, – значит, все хорошо, можно жить дальше без мучительных сомнений.
С другой стороны, артиста, оказавшегося под угрозой отмены, словно подстреленную лань, загоняют в круг и принуждают к покаянию. Не истины ради и не духовного очищения для – а ради установления контроля, как в древних племенных обрядах, где нужно было произнести магическое заклинание, чтобы подтвердить свою принадлежность к общности. Скажи, что ты с нами, – и ты продолжишь спокойно гастролировать. Скажи нужные слова – ради успокоения коллективной тревоги и снятия социального напряжения, – и никто в тебя не бросит помидором, не обольет кетчупом, как Шендеровича.
И как бы ни оправдывались современные охотники от культуры отмены, какими бы благими намерениями ни стелили свой путь, в них говорит древний инстинкт: не просто загнать раненого, не просто получить трофей – но и сделать из него чучело, чтобы повесить у себя в прихожей. Их ликование – это ликование загонщика, впервые почувствовавшего запах крови. Сложно поверить, что человек тратит столько времени, усилий и страсти на то, что не приносит ему удовольствия – причем удовольствия животного, которое всегда сильнее разума.
Сначала они отменяли Гергиева и Нетребко – в этом была хоть какая-то логика, учитывая биографию обоих, – сейчас окружили стаей тех, кто молчит или выражает свою антивоенную позицию как-то иначе. Не надо быть провидцем, чтобы угадать, что в следующем акте они сами себе выстрелят в ногу – начнут беспорядочную пальбу по своим же, заметив в них склонность к предательству и измене.
Прецедент двойной стигмы, когда человека вносят сразу в два взаимоисключающих списка, начался с Венедиктова и Кашина, но этим дело не закончится. Как в любой системе догматического фанатизма, пожар обвинений, раздуваемый ветром подозрений распространится довольно быстро. Однажды разгоревшийся костер инквизиции не так-то просто потушить, да и к запаху жареного мяса публика уже попривыкла.
В июне Земфиру внесли в базу «Миротворец» – за «отрицание агрессии» и «манипулятивную информацию», несмотря на ее отчетливо антивоенную позицию, стоившую ей возможности вернуться домой. Язык насилия стал отточенным и универсальным: поди теперь разбери, откуда пришелся удар – слева или справа, враг тебя лупит или свой же подпинывает.
Люди забывают фундаментальную истину: творчество существует в пространстве вопросов, а не заранее подготовленных ответов, оно существует не в пределах обозначенных границ, а в промежутках между ними, в том сумеречном мире между собакой и волком, который французы называют «entre chien et loup», и именно в этой неопределенности рождаются самые тонкие оттенки смысла, недоступные черно-белой логике манифестов. Корни подлинного искусства питаются сомнениями и прорастают в расщелинах противоречий.
Даже у советского художника была эта привилегия – не примыкать ни к одному лагерю, будь то официальный союз, или андеграундный кружок, а исчезнуть в подземелье кочегарки, как Цой, или раствориться в тверской деревне, как Саша Соколов, «русский Сэлинджер», чья проза – одно большое исследование этих пограничных, мерцающих состояний между собакой и волком, когда человек еще не встроен в хоровой строй, но звучит, как оркестр без дирижера: то расщепление и диссонанс, то чудесное полифоническое согласие. Собственно, так и должен звучать любой человек, хоть с артистическими дарованиями, хоть без, пока он живой, – как поток сознания, как оркестровая разноголосица, которая не замечают взмаха дирижерской палочки.
У современного художника такой привилегии нет. В какую бы глушь он ни уехал – его призовут к ответу. Даже мертвым нет покоя от «однозначников»: то с одной, то с другой стороны регулярно задаются вопросом, кого бы поддержали Летов или Цой, доживи они до СВО.
В лингвистике существует понятие force dynamics – динамика сил, теория Леонарда Талми, описывающая взаимодействие двух сил. Сила, находящаяся в фокусе нашего внимания, называется агонистом, а противостоящая ей сила – антагонистом. Когда общество давит на артиста, оно становится антагонистом, нарушающим естественный порядок вещей. И чем громче и настойчивее требуют от артиста публичной исповеди, тем больше он уходит в глубокое молчание или протест. Вовсе не потому, что трус, или равнодушен к происходящему, – просто потому, что сила действия равна силе противодействия. Даже если его удастся насилу вытолкнуть к микрофону, как Рому Зверя перед бойцами ДНР, он скажет не то, что им выстрадано, а то, что от него хотят услышать. Поэтому – не скажу, что для всех, но для многих – молчание – это не просто отказ от слов, это способ сохранить внутреннюю цельность, последняя опора, чтобы не соскользнуть в пошлость. Ведь даже самые правильные слова, повторяемые из года в год, изнашиваются, тускнеют и перестают будоражить.
Иногда молчание – это способ сохранить смысл, когда слова больше не работают, когда они превратились в инструменты манипуляции. В эпоху информационных войн молчание становится последним оплотом внутренней свободы артиста. Если он хочет оставаться востребованным, он должен сохранить интригу и удержать завесу от публики, вероломно рвущуюся из зала на сцену. Она, эта публика, всегда одинакова в своем любопытстве: хочет дорваться до черного ящика и выволочь за уши кота Шрёдингера, чтобы предъявить его миру, – либо живого, либо мертвого, – не понимая, что покушается на святыню: на тайну творчества, которая существует именно в пространстве неопределенности.
Почему-то мало кто задумывается над трагедией артистов, которые за четыре года не написали ни одной строчки и, поддавшись настроениям публики, превратили себя в агитплакат, в один непрерывный лозунг, нацарапанный на фейсбучном заборе. Не называя имен, осторожно предположим, что сначала они перестанут быть интересным той самой публике, ради которой рады были стараться, а потом и сами себе. Нельзя выкачивать воздух из комнаты, где выступает артист, – там обязательно прорастет плесень, паразитическая культура, где по расписанию будет звучать либо лай, либо вой, и не будет никого, кто бы напоминал, что между ними когда-то был человек, абсолютно свободный в своем творческом порыве.
Парадоксальным образом самым свободным сегодня оказывается не тот, кто громче всех кричит с безопасного расстояния, а тот, кого отменили повсюду. Иван Noize MC Алексеев – один из немногих, кто сумел остаться артистом вне строя: он и против войны, и не боится открыто говорить о боли родной Белгородской земли. В Киеве закрашивают граффити с обложкой его нового альбома, а в Барнауле отменяют трибьют-концерт по доносу. И может быть, именно в этом и есть подлинная свобода – когда тебя больше не позовут ни на один военный парад, и тебе не нужно отчитываться ни перед кем, кроме своей совести.