Маска-маска, мы тебе верим
NAZA — скучнейшее, бездарнейшее и совершенно бездоказательное журналистское произведение, не имеющее никакого отношения к кино. И то, что эту шнягу протащили в основную программу Венецианского кинофестиваля, — плевок в лицо кинематографу.
Устроено всё просто до изумления. На крыше в темноте сидят два человека. Один задаёт вопросы. Другой рассказывает страсти-мордасти-light. Интервьюер сочувственно внимает анонимному израильскому военному, который рассказывает, что его коллеги, да и он сам, ловят такое упоение в бою, что начинают нарочно бомбить жилые дома. Они считают сопутствующие потери и решают: здесь погибнет приемлемое количество мирных жителей, а здесь, пожалуй, многовато.
Звучит некрасиво, да. Но только давайте помнить, что ХАМАС 7 октября тоже похитил мирных людей и тоже убивал детей. И руками еврейских детей разрывал тот самый мирняк. И возможно, у этих кровожадных военных 7 октября кто-то погиб.
Рассказав об охоте на людей, нормальный журналист достаёт документы. Показывает приказы, переписку, записи разговоров, координаты целей, фамилии командиров, даты ударов, внутренние инструкции, отчёты, фотографии, свидетельства других участников. Это отличает расследование от разговора двух мужиков на крыше.
Но создатели NAZA решили, что это лишнее. Документов не будет. Лица военного мы не увидим. Удостоверения тоже. Проверить, кто он такой, где служил, что именно видел и не является ли он электриком из Петах-Тиквы с богатым воображением, невозможно.
Нам предлагается поверить ему потому, что он сидит в темноте.
Это, видимо, высшая форма доказательства у леваков. Если человек говорит при свете, у зрителя могут возникнуть вопросы. Но стоит погасить лампу, и перед нами уже не хуй с горы, а окутанная мраком Правда.
Иногда — редко — разговор перебивают ночными видами Израиля и архивной хроникой 1920-х годов: строительство Тель-Авива, первые дома, песок, энтузиасты с лопатами. Также есть пара вставок с Биби.
Затем появляется разбомбленный дом в Газе (один) и рыдающий хозяин, потерявший под завалами семью.
Это чудовищное горе. Но журналист обязан выяснить, что произошло. Кто этот человек? Имел ли он отношение к ХАМАС? Находились ли в доме боевики, оружие, штаб или тоннель? Почему именно этот дом стал целью? Был ли удар ошибкой, преступлением или военной операцией с трагическими последствиями?
Фильм ничего не выясняет. Он даже не задаёт вопросов. Потому что на вопрос можно получить ответ, который испортит красивую моральную конструкцию. Рыдающего человека просто предъявляют зрителю как готовое доказательство израильского злодейства.
Это мой любимый тип журналистики: доказательств не будет, свидетеля не покажем, документы не предъявим, контекст изучать не станем. Верьте, люди, гадами будем, всё так и было.
Ну хорошо, предположим, это не расследование, а авторское высказывание. Но во-первых, за такие высказывания подают в суд за клевету, и я надеюсь, Израиль так и сделает. А во-вторых, с кино тут так же плохо. В кино существуют кадр, ритм, драматургия, образ, развитие мысли, столкновение характеров, киноязык. В фильме NAZA существуют крыша и выключатель.
Это могло бы быть статьей (за которую автору пришлось бы отвечать в суде). Но это зачем-то впихнули в основную программу Венецианского кинофестиваля. Вот интересно, а кто протащил эту говнину? Кто лоббировал?
В финале зал аплодировал 24 минуты. Двадцать четыре. За это время можно долететь из Риги до Таллина, если самолёт очень старается. Можно снять ещё один фильм NAZA — посадить на крышу третьего человека, снова выключить свет и спросить, не знает ли он чего-нибудь ужасного.
И ведь в зале сидели не случайные люди, которых согнали с улицы обещанием бесплатного шампанского. Там были профессионалы. Люди, которые понимают, чем кино отличается от не-кино, а журналистское расследование — от анонимного рассказа. И они 24 минуты отбивали ладони.
Для кого тогда вообще двадцать лет учиться снимать кино? Зачем осваивать монтаж, работать со светом, выстраивать драматургию, искать собственный язык, мучить актёров, продюсеров и себя? Можно просто найти человека, посадить его в темноте и объявить, что отсутствие доказательств — это художественный приём. И вот тебе рукоплещет Венеция.
Вот это весьма прискорбно. Прискорбно, что это прокатило. Прискорбно, что фестивальная публика утратила способность отличать искусство от белопальтошной декларации.
Прискорбно, что 90% населения земного шара — идиоты, способные 24 минуты аплодировать собственной добродетели.
Но есть и хорошая новость: у Израиля удивительно бездарные и неубедительные враги.