Ксения Собчак тут только зритель в девятом ряду
Давно его не видел. Последний раз мы переписывались по мессенджеру весной 2020 года, когда я лежал в больнице с ковидом. В те дни как раз умер Шура Тимофеевский, наш друг, и Антон горько корил себя, что не успел ему помочь. В какой-то момент меня перевели в улучшенную одноместную палату с видом на козырек служебного входа и подъезжающие скорые. Это была целиком его заслуга. Но когда дела мои пошли на поправку, он быстро исчез. К тому времени мы уже давно не общались. Я, занятый своими проблемами, не проявлял инициативы, да и он по всему не рвался поддерживать отношения. Кажется, это ему было не надо.
И сейчас, когда я смотрел этот кошмарный выпуск «Осторожно, Собчак», где он кричит, матерится, требует выпустить его из автозака, нервно курит в сугробе, а потом честно и вполне трезво признается, что стал совсем советским человеком, а потому всего на свете боится, или как он сам выразился «ссыт»» – все это время я не мог отделаться от чувства, что присутствую при каком-то дурном спектакле, который Антон сам разыграл, поставил и сам чуть не сорвал. One man show! Все сам! И Ксения Собчак тут только зритель в девятом ряду. Хотя и пытается задавать свои вопросы и смотрит на него, как смотрят советские медсестры на доходяг, которым уже нельзя помочь. С холодной безнадежностью.
Такая вот судьба. Всех вечно задирать, раздражать, злить. Бросаться направо-налево злыми словами. На всех работах быть первым кандидатом на вылет. Быть вечно отвергнутым, изгнанным, вычеркнутым из всех списков… Несносный характер. Перманентная истерика. По поводу и без. Это Красовский.
Но я-то знаю, что он может быть и другим. Помню, как однажды он пришел ко мне на встречу, обритый под ноль. На мой недоуменный вопрос рассказал, что только что вернулся из онкологической клиники. Он там познакомился с подростком, у которого был плохой диагноз. Чтобы как-то его развеселить, пообещал, что тоже обреется наголо. И будет такой же лысый. За компанию! Антон сдержал слово, а в тот день как раз выяснилось, что парень умер.
Он сидел напротив меня и время от времени ощупывал свою бритую голову, делавшую его похожим на каторжника, сбежавшего из-под конвоя.
И это тоже Красовский. Никто теперь не вспоминает про «Фонд Антиспид», который он создал и которому посвятил много сил. Никто уже не помнит его тексты в GQ и СНОБе – а он был талантливым журналистом. Все ушло в какую-то тоскливую, мрачную трясину, в которую нет желания погружаться, припоминая все его безумные слова, бредовые заявления, метания. Что интересно, даже среди правоверных сторонников власти он тоже оказался изгоем. Из RT его прогнали, как выгнали из KontrТV после его скандального coming out (а), а еще раньше из Vogue. Тогда помнится, вся редакция поставила перед Аленой Долецкой ультиматум: или он, или они.
Никому неохота сидеть на динамите, который может рвануть в любой момент. Никому не хочется становиться объектом очередного хамства и безумной выходки. Не говоря о том, что его сексуальная ориентация в свете новых гомофобных законов РФ напрямую подпадает под законы о пропаганде ЛГБТ. А это уже вполне реальный срок.
И все эти его обиды и претензии с перечислением всех имен и отчеств, и капризные интонации примадонны, чей райдер никто не торопится соблюдать.
Сейчас я спрашиваю себя, зачем мне были нужны эти отношения? Эти наши завтраки в «Пушкине»? И столько лет! С ним было весело. Он умел рассмешить. Ему были интересны люди. Он всех знал. Он писал классные тексты, хотя совсем не ценил свой писательский дар. И даже как будто стеснялся его. Особенно, когда вспоминал, что с ним на одном курсе училась Мария Степанова, автор «Память памяти».
В моем рабочем кабинете в «Снобе» остался висеть коллаж из разных фотографий моих авторов и героев в юности. Был там и Антон на фоне фонтана с царскосельской бронзовой девой и разбитым кувшином. Его первая поездка в Ленинград с родителями. Точнее, в город Пушкин. Там ему лет четырнадцать. Не больше. Ранняя весна. Еще лежит снег, фонтаны отключены. И «разбитый кувшин», из которого обычно течет вода, пуст и сух. Сейчас я вспоминаю эту фотографию. И ленинградский март с его неистовым солнцем и не тающим снегом. И высокого красивого мальчика в черной куртке, пытающегося зачем-то примоститься рядом с бронзовой девой. .
– Скажи, ты всегда был таким чудовищем? – однажды вполне миролюбиво поинтересовался я у Антона.
И он, как будто обрадованный моим вопросом, с видом победителя ответил: «Всегда».