Кошка на коврике, или Зачем смотреть лауреата «Оскара» глазами чужих
Документальный фильм «Господин Никто против Путина» Павла Таланкина и Дэвида Боренштейна собрал коллекцию наград, которой позавидовал бы любой голливудский продюсер: специальный приз «Сандэнса», датский «Роберт», BAFTA и, наконец, «Оскар» за лучший документальный фильм. Сто процентов одобрения на Rotten Tomatoes. Показы от Гётеборга до Сеула. Западная критика в восторге.
Я посмотрел фильм и не испытал ничего, кроме лёгкого недоумения. Добротный телерепортаж, растянутый до полного метра. Школьные линейки, патриотические уроки, чиновничья риторика – всё узнаваемо, всё привычно, всё давно описано и отрефлексировано. Судя по реакциям в русскоязычном сегменте, я далеко не одинок. Украинские комментаторы недовольны по другим причинам – у них свой набор претензий к тому, как именно россияне должны высказываться, чтобы это высказывание было легитимным. А западные жюри – в абсолютном восторге.
Списать всё на политическую конъюнктуру не получается. Одна награда на одном фестивале – возможно. Но «Сандэнс», BAFTA и «Оскар» – это три совершенно разных экспертных сообщества с разной оптикой. Значит, фильм и правда работает – но работает не для нас.
В середине 1970-х советский журналист Всеволод Овчинников обедал в Лондоне у англичан, собиравшихся в турне по СССР. Хозяин отвёл его в сторону и смущённо спросил: какого диаметра везти пробку для умывальника? Все, кто бывал в Союзе, предупреждали: горячая вода есть, а раковину заткнуть нечем. Британцу, привыкшему набирать воду в раковину, отсутствие пробки казалось признаком если не бедности, то странной недоделанности. Русскому, привыкшему к струе из-под крана, сама идея пробки была абсурдна. Одна и та же раковина – два непересекающихся мира.
А есть прекрасный пример из лекций философов Джона Сёрля и Хьюберта Дрейфуса из Беркли — ещё более изящный. Антрополог приезжает к аборигенам и узнаёт, что центральный ритуал их культуры связан с «кошкой на коврике». Наблюдать ритуал нельзя – боги покарают за присутствие чужеземца. Антрополог проводит десятки интервью, все респонденты подтверждают: да, кошка сидит на коврике. Он публикует монографию и становится заведующим кафедрой. Но он так и не узнаёт, что «кошка» – это высушенное чучело, балансирующее на хвосте, а «коврик» – циновка, скатанная в трубочку и поставленная на торец. Фраза та же. Практика – радикально другая.
«Господин Никто» – это ровно такой случай. Для русскоязычного зрителя – внутри ли он страны, за её пределами – школьная пропаганда давно стала частью повседневного фона. Не потому, что она незаметна, а потому, что она уже отрефлексирована до состояния общего места. Для западного зрителя – это впервые увиденное изнутри, снятое не журналистом, а участником. Другой фон – другая оптика.
Это, кстати, работает и в обратную сторону. Фильмы Андрея Звягинцева порой кажутся россиянам нарочитыми и искусственными, но за пределами страны они становятся откровением. «Похитители велосипедов» Витторио Де Сики, «400 ударов» Франсуа Трюффо – классика, построенная на материале, который современникам казался слишком обыденным, чтобы стоить внимания.
О «Господине Никто» сказано уже много – политического, эмоционального, этического. Но, кажется, ещё не было сказано социологического. А оно простое: фильм ценен не содержанием кадра, а разницей в расстоянии, с которого этот кадр рассматривается. Иногда полезно посмотреть на себя совсем чужими глазами – может быть, даже враждебными. Не для того, чтобы согласиться. А чтобы увидеть, какой формы пробка отсутствует в вашей раковине.