Когда народ не протестует, государство превращается в современную Россию
Я не хотел писать про протесты, остерегаюсь пока комментировать бурную и сложно устроенную французскую общественную жизнь, но в русскоязычном инфопространстве пишется столько, на мой взгляд, откровенной чуши, что хочется все-таки поделиться чуть более сложным взглядом на происходящее. Демонстрация в субботу проходила прямо мимо моего дома — сложно было ее не заметить. Около сотни тысяч человек шли вполне себе мирно — вечерние погромы в районе площади Республики я, к счастью, видел уже только в новостях. Я долго наблюдал за манифестантами, изучая картонки с мемами, слушая песенки и кричалки.
Требования молодежи известны, справедливы, и о них сто раз уже все написали. Много призывов к революции, карикатур на Макрона, забавных отсылок к маю 68-го года («Génération 67 refait Mai 68» — что-то типа «Поколение мема six-seven переосмысливает май 68-го»), ну и палестинские флаги и платки, конечно, — какой левый протест без них. Бунтующая парижская молодежь поддерживает жителей бедных пригородов мусульманского происхождения. Так родился мем «Bismillah, c’est les tenebres» — «Во имя Аллаха, это мрак». Якобы с такими словами в один из чатов лицеистов пытался внедриться агент полиции, неудачно закосив под подростка из пригородов. Теперь каждая вторая картонка в руках протестующих начинается со слова «Bismillah».
Что еще бросалось в глаза? Во-первых, это действительно молодежный протест. 80% — люди моложе 20 лет. Взрослые тоже есть — и это интеллигентного вида парижане левых взглядов, вышедшие на manif, чтобы выразить солидарность с зумерами (так же, как протесты против пенсионной реформы активно поддерживала молодежь — как говорили мушкетеры: «Один за всех, все за одного» — и тут это не пустые слова). Во-вторых, абсолютное большинство русскоязычных комментаторов разгоняет идею, что это протест этнических меньшинств. Это, конечно, полный буллшит, вызванный в целом разными взглядами на понятие нации. Процентов 80 демонстрантов было титульной, как сказали бы в РФ, национальности, но дело в том, что во Франции вообще не принято разделять граждан по цвету кожи, разрезу глаз и т. д. Здесь даже такого выражения нет — «титульная нация», как нет выражения «государствообразующий народ», вписанного Путиным в конституцию, и других выражений, подчеркивающих превосходство этнического большинства над остальными.
Для французов «нация» — понятие прежде всего политическое и культурное, а не этническое, как для русскоязычных. Это не означает, что во Франции все безоблачно и торжествует diversité, просто тут нет институционального расизма и разговоры о превосходстве коренных французов над другими народами в публичном поле невозможны, даже Марин Ле Пен их избегает, подбирая более «республиканские» выражения. Здесь не принято говорить о национальности лутеров, обносящих магазины. Французы скажут, что это выходцы из бедных предместий. То есть они оценивают насилие и лутинг на протестах с классовой точки зрения, а не с расовой, в отличие от россиян и администрации Трампа. «Расист» (или уличное «facho» — «фашик») здесь, к счастью, по-прежнему самое страшное политическое оскорбление.
Я, конечно, всегда был и остаюсь на стороне уличного протеста, потому что, когда народ не протестует, государство превращается в современную Россию. В этом смысле, смею надеяться, судьба неслучайно привела меня именно во Францию. За чистотой и порядком езжайте в Минск, Москву и Пхеньян. Париж — невероятно живой, пульсирующий город, где на каждом государственном здании, включая школы, написано: «Свобода. Равенство. Братство». Боря на этом месте обычно возражает: «Какая на фиг свобода, если с учителем даже спорить нельзя?! На все надо отвечать „oui“ и „d’accord“». Думаю, в деталях он прав — школьное образование тут очень архаичное, но в целом трудно найти более свободную и демократическую страну, чем Франция. Из множества роликов с беспорядками мне запомнилось видео с прогулочного катера из тех, что вечно снуют по Сене. Гид что-то рассказывает по-английски турикам в микрофон, а вокруг полный пиздец — на набережной взрываются светошумовые гранаты, на мосту Александра Третьего с позолоченным гербом России что-то горит и валит черный дым, отовсюду слышны полицейские сирены. Подпись: «Сорян, туристы. Франция — это вам не „Эмили в Париже“». Как по мне, этот галльский дух свободы и есть главная ценность Республики, а не бутики на Елисейских Полях и сезонные фэшн-уики, которые так любили посещать жены путинских опричников.
Но дальше возникает разница в оптике и в опыте; я, конечно же, смотрю на французские протесты глазами политэмигранта из России. Я считал своим долгом поддерживать «возраст несогласия» у себя на родине — потому что путинская власть, против которой Навальный выводил молодежь, казалась мне настоящим злом (в результате, им и оказалась). Власть Макрона мне таковой не кажется. И когда я вижу искреннюю ненависть молодых парижан к Макрону, слышу их крики про «диктатюр», мне становится грустно. «Миленькие, — хочется им сказать, — ну что вы знаете про диктатуры. В РФ за плакатик с голубем мира людей пытают и сажают на годы». Но, с другой стороны, откуда им знать, — они родились и живут в Европе, и это на их глазах жизнь становится хуже и дороже, и мало кто может позволить себе то, что могло позволить себе поколение их родителей (не говоря уже об их бабушках и дедушках — поколении европейских бумеров, вот уж кто прожил по-настоящему безоблачные жизни). Мне кажется, во многих западных странах сейчас у молодежи такие же пессимистические настроения, в США уж точно.
Что делать с этим справедливым гневом, кажется, не знает никто. Денег у Франции нет — расходы государства уже долгие годы превышают доходы. Ультралевые во главе с Меланшоном и его партией LFI предлагают старый, добрый способ — отнять побольше у богатых (в виде налогов) и поделить. Парижская молодежь Меланшона обожает. Я же этого хитрого, тщеславного пройдоху вижу насквозь. Типичный популист а-ля Жирик, только с антикапиталистическими лозунгами. Мой личный тест на разумность, человечность и ответственность он давно уже провалил — еще с довоенных времен, когда публично выражал поддержку внешней политике Путина. Он приветствовал захват Крыма, а причиной полномасштабной агрессии до сих пор называет расширение НАТО и прочий пропагандистский рашистский бред. В общем, очередной левый полезный идиот вроде Оливера Стоуна, но в отличие от последнего — с огромными политическими амбициями.
В какой-то момент Меланшон нащупал золотую жилу — бедные пригороды, населенные преимущественно выходцами из стран Магриба, и сумел политически мобилизовать их жителей, поверивших в его обещания. В этом, безусловно, проявился его талант как политика, а также полная беспринципность. Если раньше он, как типичный левый политик, выступал с позиций laicité (светского государства), дружил с главредом Charlie Hebdo, убитым в исламистском теракте, который он тогда гневно осудил, то сейчас это уже совсем другой человек. Меланшон отказался назвать ХАМАС террористами после чудовищной резни 7 октября 2023 года, а в 2025 году в тексте к 10-летию теракта в Шарли Эбдо он ни разу не назвал убийц своих друзей словами «террористы» и «исламисты», хотя они таковыми являлись. В противоположность попытке правых сохранить старую идентичность, он много говорит о «креолизации» французского общества и призывает не бояться этого. Кто знает, может быть, тут он как раз и прав, не случайно же молодежь любит его, значит, чувствует в нем соответствие духу времени, — весь вопрос в том, что останется от Франции в результате этого эксперимента.
Я лично далек от исламофобии, которой страдает девять из десяти россиян, привезших ее и прочие ксенофобии с собой в Европу. В отличие от россиян у выходцев из стран Магриба и Западной Африки гораздо больше моральных прав жить во Франции — это их предков на протяжении более ста лет безжалостно эксплуатировала французская колониальная администрация. В 2005 году я снимал репортаж о том, как подростки из пригородов разнесли пол-Франции, протестуя против трагической гибели нескольких школьников мусульманского происхождения. Я тогда поразился, как стремно выглядит городок Clichy-sous-Bois, где начались беспорядки, — настоящее гетто, по сравнению с которым какое-нибудь Бирюлево-Товарная покажется респектабельным буржуазным спальником.
Судя по всему, за прошедшие 20 лет в неблагополучных парижских пригородах мало что изменилось. Но, с другой стороны, популистское заигрывание крайне левых с мусульманским населением Франции мне кажется не менее опасным, чем исламофобия. Я слишком трепетно отношусь к Европе, давшей миру гуманистические ценности, в которые я верю, как в «Отче наш», я не желаю ей революций и потрясений — пусть маятник качается то вправо, то влево, это и есть демократия, но я не хочу, чтобы были погромы, чтобы лавочников, и без того едва сводящих концы с концами, грабили, избивали и унижали, чтобы старинные ратуши на площадях европейских городов сжигали, а не восстанавливали. Эта сожженная ратуша в Лиможе вообще мне представляется зловещим символом хрупкости Европы. За ее изящным старинным фасадом — деревянные перекрытия, подпали — и вспыхнет, как спичечный коробок. Bismillah, c’est les tenebres! В России однажды все уже сожгли дотла — полная херня получилась, до сих пор разруху в головах преодолеть не можем.
К сожалению, умеренные голоса вроде душки Глюксмана никто больше слышать не хочет. Нужны крикуны с простыми решениями. Многие здесь считают, что на президентских выборах основная битва будет между двумя крайними силами — Ле Пен и Меланшоном. И то, и другое, как по мне, ужасно. Ле Пен — фашистка, а я уже при них пожил в России, спасибо, с меня этих циничных и коррумпированных мизантропов хватит. Меланшон — самовлюбленный прохвост, который доведет Францию до состояния гражданской войны. И что особенно печально из моей перспективы российского политэмигранта — и та, и другой первым же президентским указом сдадут Украину Путину. Это тот самый эффект подковы. А сдав Украину Путину, подпишут Европе смертный приговор.