Когда диктатор говорит от себя
В политическом языке популярна идея преемственности, когда нынешние решения калибруются личностями великих предшественников. Выступая в Парламентской ассамблее Европы в поддержку резолюции о российской оппозиции спецдокладчик Эрик Кросс сказал, что в 1943 году тоже трудно было представить, как можно говорить с немцами, но вдруг среди нас в зале сейчас есть новый Вилли Брандт.
У российской диктатуры сохранились остаточные воспоминания о том, что когда ты говоришь о чем-то серьезно, следует вспоминать о славном наследии и процитировать его. Ходили слухи, что Путин зачитывается Иваном Ильиным и Константином Леонтьевым. Сам диктатор делится, что перечитывает Пушкина по ночам – наше все-поэт и наше все-царь сплетаются в серого голема родины.
Но когда диктатор говорит от себя, его речь обнажает человечка, который подскочит, носильщика чемоданчика за Собчаком из мэрии Ленинграда. Рассуждение о преимуществах многополярного мира по Путину выглядит как мотто о том, что “против лома нет приема”. Это через заслоны камер, охраны, гримеров и имиджмейкеров наружу лезет антропоморфное естество, живущее вне истории и вне канона текстов.
Чавкающее кровью, перемазанное окопными фекалиями, убившее сотни тысяч людей завершает свою историческую мысль: “если нет другого лома”. И напившись чужими жизнями, сытое уползает в резиденцию на Валдае.