Как я прощался с Леонидом Ильичом
Когда прошло сообщение о невосполнимой потере, я, помимо естественного чувства радостного изумления – мы же так долго ждали этого сообщения на первой странице; а как теперь все сложится? – испытал еще и некоторое огорчение. Дело в том, что работал я тогда в МГУ, а зарабатывал публичными лекциями. И вот ровно в этот день должен был я ехать во Фрязино, где примерно раз в месяц выступал перед большим залом тамошних ученых – приходило человек 400, если не 500 – и рассказывал им о психологии. Платили мне за это безумные по тем временам деньги – 50 рублей и даже присылали машину. А тут такое несчастье – понятно было, что лекцию, скорее всего, отменят.
Но где-то в середине дня позвонил организатор моих лекций – связались они с райкомом и убедили начальство, что мероприятие не развлекательное, а просветительское. Начальство разрешило, потребовав только, чтобы перед началом сказали короткую речь, начинавшуюся словами: «Радио принесло печальную весть» – заметьте, печальную, а не трагическую – и объявить минуту молчания.
Приезжаю народ собирается, а меня, как всегда, провели в комнатку за сценой. А там сидит какая-то дама и горько плачет. Ну, я вышел, чтобы ей не мешать – случилось что-то у человека.
И тут подходит ко мне главный организатор и довольно раздраженно спрашивает, могу ли я выступать, не слишком ли расстроен? Я искренне не понял, чем я должен быть расстроен – про потерю в том момент не то, чтобы забыл, но не думал. Ну, как же говорит, вот дама все рыдает и не может остановиться – Брежнев умер.
А лекции мои были организованы довольно забавно. Чтобы платить мне такие деньги, надо было объявлять не одно мое выступление, а называть это то ли живым журналом, то ли встречами с интересными людьми и приглашать двоих. Первый выступающий, пока люди рассаживались, говорил минут пять о чем-нибудь, что никого вообще не интересовало, а потом уже я часа на полтора-два. Рыдающая дама и была чем-то вроде врача детской поликлиники, которая должна была первый пять минут занять, но не могла справится с горем.
Я успокоил его, что как-нибудь соберу волю в кулак и выступлю.
И вот стоим мы с ним за кулисами, а на сцену выходит ведущая и говорит про печальную весть и про то, что должно было быть два выступающих, но первый так расстроен, что говорить не может, а вот второй вполне в форме. Я попросил передать ведущей благодарность за то, что она не сказала, что второй, наоборот, очень рад и преисполнен надежд, и под общее веселье зала вышел просвещать.
А потом ехали мы в Москву, машину несколько раз останавливали патрули, на Лубянке горели все окна. Начинались новая жизнь, и никто не знал, что нас ждет впереди.