Как я был фальшивым следователем
В моей студенческой жизни имеется эпизод, которого я до сих пор стыжусь. Был у меня на старших курсах приятель. Мы с ним были как лед и пламя, вода и масло, ну или еще что-то такое же совместимое. Я — как сошедший с экрана комедийного кино дистилированный «ботаник», он — прирожденный сыскарь, опер с нюхом немецкой овчарки и с такой же хваткой (до рождения Марии Певчих тогда еще оставалось три года). Но нас объединяла страсть к изучению уголовного права и процесса: оба относились к праву как к музыке, где важно не запомнить, а расслышать. Короче, мне с ним было интересно.
Впрочем, характер у моего приятеля был не из легких. Он успел отучиться в одном из ведущих музыкальных училищ страны года три по классу скрипки, откуда загремел в армию во внутренние войска надзирателем куда-то типа «орловского централа». Сон музыки в тюремных объятиях рождал чудовищные поведенческие извращения, где способность возвышенно рассуждать о прекрасном легко сочеталась с готовностью все это прекрасное уничтожить.
Дело близилось к диплому, и многие студенты уже тусовались на будущих местах работы. На моего же приятеля давно глаз положила прокуратура республики (тогда она еще занималась непосредственно расследованиями). Время было андроповское, рук на все и на всех не хватало. Поэтому в один из вечеров, когда мы собрались прогуляться над Днепром, чтобы поспорить о каких-то нюансах уголовного процесса, его срочным звонком вызвали в контору, и он предложил мне дополнить теоретический курс практическими занятиями. Так я первый и единственный раз в своей жизни стал участником допроса с неожиданной для себя стороны баррикад — в качестве фальшивого следователя.
Я помню, что в тот день в Киев доставили несколько задержанных сотрудников милиции (в разгаре была андроповская кампания по борьбе с «оборотнями в погонах»). Заодно привезли несметное количество предполагаемых взяткодателей. Рук не хватало, и к «работе» подключили стажеров. Нам достался пейзанин, который за что-то заплатил начальнику отделения, и теперь от него требовалось признаться в этом неблаговидном поступке.
Мы оба с приятелем знали, что разрешенный законом трехдневный срок задержания истекает, и через полтора часа впавшего в прострацию пейзанина придется отпустить с извинениями. Тем не менее, приятель тщательно имитировал подготовку к отправке его в Сибирь. Между «наездами» требовал вытащить ремень из брюк и шнурки из ботинок — типа, уже не пригодятся. Периодически он выходил из комнаты, и тогда я оставался один на один с терпилой — вроде бы непонятно кто (что правда) и вроде бы хороший (не кричу и не требую вытащить шнурки). И тогда завязывался диалог, в котором я играл роль «хорошего следователя» — объяснял, что если мужик напишет заявление, то он в любом случае освобождается от уголовной ответственности (правда), что местные менты его развели, так как он заплатил взятку за отмазку 13-летнего парня, которому и так ничего не светило по возрасту (правда). Все это было правдой, но чувствовал я себя мерзко. К счастью, мужик не повелся ни на грубость, ни на ласку, так как был в состоянии, исключающем принятие любых осмысленных решений, и его пришлось отпустить с миром.
К чему это я? А к тому, что читая о планах АП построить избирательную кампанию ЕР на критике перегибов прямого лубянского правления, сыграв в плохого и хорошего следователя, я узнаю в Кириенко молодого себя в изоляторе киевской прокуратуры. Но самое главное — у меня закрадывается подозрение, что популярная сегодня в эмигрантской среде легенда о «страшном расколе» между «великим инквизитром» (всемогущим начальником «второй службы» (современной жандармерии) и «великим визирем» (не менее всемогущим шефом внутренней политики в АП) являются не более чем очередной разводкой для обезумевшего образованного городского класса России в преддверии голосовательного ритуала. А на самом деле «великий инквизитор» и «великий визирь» сидят в одном кабаке и ржут над нами в голос…