«Как он смеет, уехав, писать о России и россиянах»
Я прочла новый роман Дмитрия Глуховского «Регистрация» и совершенно не собиралась докладывать об этом граду и миру, но тут началась какая-то, по-моему, безобразная дискуссия о том, как он смеет, уехав, писать о России и россиянах.
А кто еще будет писать-то? Или время не пришло? Потом когда-нибудь почитаем, когда можно будет, и издательства в России появятся, и законы отменят о фейках и дискредитации? Или достаточно «окопной правды» от зетников да Маргариты Симоньян? Или настоящий русский писатель должен расплатиться за свое писательство тюрьмой, а если повезет, то еще и смертью?
Вообще-то мы тут хорошо помним, как пахнет в электричке, какие на ощупь бетонные заборы, как звенит стакан о подстаканник на откидном столике в купе, как каждый год в Москве за одну ночь голые ветки покрываются свежими листочками и наступает то единственное утро зеленой дымки, как на рассвете по Садовому едут оранжевые бочки поливалок (или их уже заменили китайскими и они другого цвета? ну мы посмотрим в рилзах, ничего).
Дом у нас общий, другого ни у нас, ни у вас нет и не будет. И про этот дом и беду, которая его накрыла, мы все имеем одинаковое моральное и любое другое право писать, снимать, плакать, орать и всё, что угодно.
А чтобы представить, что происходит в этом знакомом с закрытыми глазами доме, когда нас там уже нет, существуют тысячи свидетельств — материалы независимых медиа (да-да, журналисты тоже не имеют права, наверное, узнавать, расследовать, разговаривать — и публиковать, пусть заткнутся, что ли?), телеграм-каналы, блоги, терабайты видео. И люди в них действуют очень знакомые, соседи наши, пассажиры тех автобусов, в которых мы ездили, они стояли с нами в очереди на кассу в Икею, учились с нами в универах, ели за соседними столиками в ресторанах, а то и за одним. И многие с нами по-прежнему разговаривают — и по-дружески, и для интервью.
И мне кажется, главное, что сделал Глуховский — он об этих людях написал. Впервые эта разноголосица и видеоряд зафиксирован, он теперь сохранен для истории и культуры, для общей памяти не в разрозненных постах и сториз, не в цифрах статистики, а в ясных художественных образах — они обычно остаются для вечности, которая как-то рецептирована обществом, а не изучается исследователями, которых читают другие исследователи. Телеграмное, фейсбучное и журналистское — текучее стало литературным — оформленным.
Думаю, то же сделал Звягинцев в кино, но Минотавра я пока не видела.
Мне понравилось, что есть явное преемство с «Текстом» — такой же несколько герметичный, лаконичный, как будто разреженный мир внутри романа, населенный маленьким человеком во многих лицах, очень русское «не мы такие, жизнь такая» и «что со мной сделали».
Единственный, у кого просыпается какой-то начаток ответственности за собственный выбор и действия — умирающий в полубессознанке контрактник Сашка, до которого только начало что-то доходить, похожее на покаяние в библейском смысле, как он и помер, не додумав.
Ну и тема продажи человека, продажи жизни очень круто показана. А это ведь довольно новая для мировой литературы тема, подарила Россия-матушка миру философскую проблемку. Когда как бы не за деньги, и люди-то все вроде хотят быть хорошими, и родину надо защищать, но раз деньги положены… то можно и там убивать, и тут убивать. или нельзя, но так получается, потому что деньги — оно само так выходит, как и примерно всё в жизни. А чувство собственной субъектности появляется, только когда ты можешь угрожать другому доносом в ФСБ. Вот тут ты сразу из твари дрожащей превращаешься в право имеющего.
Никакой приписываемой злорадной сатиры и гротеска я не увидела. Скорее это такая хирургическая констатация. Сочувствовать хочется только автору, которому пришлось держать ум во аде и не отворачиваться, чтобы описать этот ад.