Как немецкие учёные-эмигранты боролись с нацизмом через спецслужбы США
— Все должно выглядеть максимально правдоподобно. Пилот сделает вид, что подбит. Совершит экстренную посадку в указанном англичанами месте. Офицер на борту будет уполномочен вести переговоры от имени правительства новой Германии. — Граф Хельмут Джеймс фон Мольтке говорил торопливо и напряженно. Эта встреча в Стамбуле могла стоить ему жизни.
— Не волнуйся так, Хельмут, — ответил его старый приятель «Гиацинт», допивая кофе. — Американцы помогут. Они не идиоты и понимают, что это их шанс поскорее закончить войну.
Третий человек в комнате поднялся и молча пожал графу руку. Он ни секунды не верил в успех антигитлеровского заговора. Англичане не станут ни о чем договариваться с людьми адмирала Канариса. Американцы — тем более. Но как негласный руководитель стамбульской группы, агент «Магнолия» был обязан обнадежить фон Мольтке и передать его предложение своим кураторам в Вашингтоне.
Под именем агента «Магнолия» Управлению стратегических служб был известен профессор Александр Рюстов — философ, социолог и экономист, автор термина «неолиберализм». Под именем «Гиацинта» — профессор Ханс Вильбрандт, агроном и специалист по сельскохозяйственной политике.
Они покинули Германию почти одновременно, но по разным причинам. Вильбрандт был евреем и после принятия нового закона о чиновничестве, ему было отказано в праве преподавать. Тогда, в 1933-м, немецкие университеты избавились примерно от 20% профессоров. А Рюстов был чуть ли не личным врагом Гитлера. Без пяти минут министр экономики в последнем веймарском кабинете, он знал, что им живо заинтересовалось гестапо и после первого же обыска, бежал за границу.
В Стамбуле оба они оказались не случайно. В том же 1933-м году Кемаль Ататюрк начал свою масштабную реформу университетов по западному образцу. И толпа бегущих из Германии профессоров пришлась ко двору в молодой Турецкой республике. Немецким эмигрантам дали зеленый свет — создавали под них новые кафедры и институты, назначали на руководящие позиции. А те объединились в «Немецкий союз свободы» (DFB), интеллектуальный клуб профессоров в изгнании. Так что пока белые эмигранты из Русского научного института в Берлине налаживали контакты с министерством пропаганды Рейха, немецкие эмигранты в Стамбуле налаживали контакты с американской разведкой. Рюстов стал связующим звеном между антигитлеровским университетским подпольем в Фрайбурге, профессорами-эмигрантами в Турции и спецслужбами США.
«Стамбульская группа» была по-настоящему разношерстной и разнокалиберной компанией. Помимо Рюстова и Вильбрандта в нее входил, например, Эрнст Рейтер — отец немецкой урбанистики и будущий мэр Западного Берлина. Философ Ханс Рейхенбах к группе не примкнул, но периодически заглядывал на конспиративные посиделки дома у зоолога Курта Коссвига. (Я годами давал студентам читать ответ Рейхенбаха Карлу Попперу, но ничего не знал о его работе в Стамбуле.)
Наконец, фракцию изгнанных социологов в Немецком союзе свободы представлял Герхард Кесслер — бывший профессор Лейпцигского университета. Он бежал одновременно с Рюстовым, первым выучил турецкий язык и умудрился «продать» Ататюрку социологическую теорию Фердинанда Тенниса. («Как вы собираетесь модернизировать страну, если не знаете разницы между „Общиной“ и „Обществом“?»).
Помимо ненависти к Гитлеру стамбульскую группу объединяло отвращение к оставшимся ученым-лоялистам. Тем, кто радостно заняли места уволенных профессоров-евреев, подписали декларацию верности фюреру и присягнули национал-социализму. Кесслер, например, особо люто ненавидел своего бывшего коллегу по Лейпцигскому университету — первого немецкого профессора социологии Ханса Фраера.
Фраеровские студенты-нацисты срывали лекции Кесслера. Сам Фраер, автор «Революции справа», восторженно приветствовал приход Гитлера к власти и, возглавив после Тенниса немецкое социологическое общество, по сути, прикончил его.
Была ли успешной работа Немецкого союза свободы? В научном плане безусловно. Сравнить их с Франкфуртской школой нельзя, но и Стамбул — не Нью-Йорк. В институциональном плане — тоже да. Поддерживая отношения с подпольными кружками интеллектуалов-антифашистов в Германии, они дали им хоть какую-то надежду на возрождение старого университетского мира. А вот в политическом — вряд ли.
Графа фон Мольтке казнят через полтора года после встречи с Рюстовым. Рузвельт отвергнет все проекты сепаратных переговоров. Агенты «Гиацинт» и «Магнолия» разочаруются в работе на спецслужбы и плавно выйдут из игры. После поражения нацистов стамбульская группа практически в полном составе вернулась в Германию.
А что с профессором-лоялистом Хансом Фраером? Он после войны поедет в Анкару, создавать там институт социологических исследований. Потому что реформы Ататюрка не закончились, и молодая Турецкая республика продолжала нуждаться в квалифицированных западных специалистах.