Ирония войны: защитники интервенций против интервенций
Ирония текущей войны (если слова «война» и «ирония» вообще могут оказаться так близко в одном предложении) состоит в том, что именно ее сторонники — неожиданно для самих себя — выступают сегодня на стороне международного права. Тогда как ее критики — столь же неожиданно для самих себя — вынуждены озвучивать аргументы в духе: «Никакие зверства режима не оправдывают вооруженной интервенции!».
Так половина современного международного права — это про оправдание интервенции. Точнее, про установление критериев: когда интервенция оправдана. И критериев таких два.
Напомню хорошо известную историю. Студент-лингвист лембергского университета по имени Рафаэль Лемкин читает в газетах репортажи о геноциде армян. Видит фотографии. Приходит в ужас. И начинает доставать своего профессора права вопросом:
«Почему нельзя вторгнуться в Османскую империю, чтобы положить конец массовым убийствам?».
И профессор отвечает в духе своего времени:
«Потому что в основе права лежит идея суверенитета. Пока страна не нападает на другую страну, ее правительство вправе творить любую дичь на своей суверенной территории. Это не наше дело».
— Какое же тогда это право, если оно людей не защищает?! — возмущается Лемкин.
— Самое что ни на есть международное, — отвечает профессор. — Потому что главное международное преступление — развязывание агрессивной войны. И если мы сейчас на них нападем, то преступниками окажемся мы. А пока Австро-Венгерская империя не лезет в дела Османской империи, мир пребывает в хрупком равновесии. Вот именно его международное право и защищает.
— Тогда это какое-то неправильное право! Оно сломано. Несите новое, — убеждается Лемкин (ну или как-то так я представляю себе его реакцию).
Юный Рафаэль перейдет с филологического факультета на юридический и положит жизнь на то, чтобы понятие геноцида вошло сначала в заключение Нюрнбергского процесса, а потом — в основание приснопамятной Конвенции. И теперь уже не «развязывание агрессивной войны», а именно «геноцид» считается преступлением преступлений.
К концу ХХ века сложится хорошо узнаваемая диспозиция. Если государство Х:
а) творит беззакония, репрессии и массовые убийства на своей территории,
б) нападает на соседей и учиняет там зверства пострашнее,
то оно не государство никакое. А террористическая группировка. И суверенитет ей не положен. Собственно, поэтому покойный Юрген Хабермас — последний великий европейский либерал — призывал к бомбардировкам Белграда.
Но что, если государство Х на соседей не нападало? А «всего лишь» вырезало часть неприятного ему населения? (И заодно профинансировало-обучило-вооружило массовых убийц вдалеке от своих границ — чтобы те вырезали часть чужого неприятного ему населения, но этот аргумент мы пока возьмем в скобки.)
Для Лемкина этого достаточно. Весь смысл «лемкинской юридической революции» в одной фразе: «Достаточно и этого». Из сторожевого пса идеи суверенитета международное право стало ее могильщиком.
Коллеги, искренне возмущавшиеся ответом Израиля на геноцидальную атаку 7 октября, делали это от имени Лемкина. Права человека — высшая ценность. Безопасность государства — атавизм. Но сегодня они так же исступленно воспроизводят аргументы старого профессора лембергского университета:
«Ничто не может оправдать интервенции в Османскую империю!».
Впрочем, к упрекам в лицемерии коллегам не привыкать.
***
Многочисленные добровольные фактчекеры кинулись доказывать, что ситуации, описанной здесь, чисто хронологически не могло произойти. Так что я просто оставлю здесь цитату из выступления профессора Танера Акчама:
“В своей автобиографии под названием Totally Unofficial Лемкин пишет, что его глубоко потрясло чтение газетных сообщений об убийстве бывшего лидера младотурок Талаата-паши на одной из берлинских улиц армянином Согомоном Телиряном в марте 1921 года; он пишет, что последовавший судебный процесс над Телиряном «…на деле превратился в суд над турецкими преступниками. Зловещая панорама уничтожения армян была представлена многочисленными свидетелями, которых армяне привели в суд. Благодаря этому процессу мир наконец получил подлинную картину трагических событий в Турции. Тот самый мир, который прежде удобно хранил молчание, когда армян убивали, и намеревался скрыть этот факт, освобождая турецких военных преступников, теперь был вынужден выслушать ужасную правду».
Лемкин продолжает: «Берлинский суд оправдал Телиряна. Он постановил, что тот действовал “в состоянии аффекта”. Телирян, который отстаивал нравственный порядок человечества, был признан безумным, неспособным осознать моральную природу своего поступка. Он действовал как самоназначенный представитель правосудия от имени совести человечества. Но может ли человек сам назначить себя вершителем правосудия? Не приведёт ли страсть к тому, что такая форма правосудия будет искажена и превратится в фарс? В этот момент мои размышления об убийстве невинных стали для меня более значимыми. Я не знал всех ответов, но чувствовал, что мир должен принять закон против подобного рода расовых или религиозных убийств».
Будучи столь потрясённым этим процессом, Лемкин оставил занятия литературой и начал изучать право с целью создать закон, который позволил бы преследовать и наказывать за массовые убийства. В своих мемуарах он вспоминает, как обсуждал процесс Телиряна со своим преподавателем права.
Он спросил, почему армяне не арестовали Талаата за массовые убийства. Профессор ответил, что не существует закона (или суда), по которому его можно было бы арестовать. «Рассмотрим случай фермера, владеющего стадом кур, — сказал он. — Он их убивает, и это его дело. Если вы вмешаетесь, вы нарушите чужую собственность». «Но, — возразил тогда Лемкин, — люди — не куры», добавив, что суверенные права государства «предполагают проведение независимой внешней и внутренней политики, строительство школ, прокладку дорог — словом, все виды деятельности, направленные на благо людей». Они «не могут пониматься как право убивать миллионы невинных людей».
Лемкин был вынужден заключить: «Убить человека для Телиряна — это преступление, но для его угнетателя убить более миллиона людей — не преступление? Это вопиющее противоречие».
Таким образом, Лемкин посвятил остаток своей жизни попытке устранить эту аномалию, создав юридическую категорию преступлений, которую он назвал геноцидом. В своих последующих работах и выступлениях он часто повторял, что решающую роль в формировании этой концепции сыграл геноцид армян”.