Иноагенты, иллокутивная сила и логический анализ языка
Александр Морозов поднял важную тему: что меняется в жизни человека, когда государство дает ему «статус» (иноагента или иной формы врага народа).
Если вынести за скобки возможность государства физически уничтожать носителей статуса, что особенно удобно делать на суверенной территории РФ, то получается вот что.
Мы берем классическую статью Рудольфа Карнапа «Преодоление метафизики логическим анализом языка», где он рассуждает, что между утверждениями «бог есть» и «бога нет» не существует разницы, поскольку нет никакого наблюдаемого различия между этими двумя состояниями, буквально ничего не меняется, если сделать оба эти утверждения одновременно, и приходит к выводу, что этот тип (метафизических) утверждений является бессмысленным (в том числе потому, что невозможно дать определение понятию бога).
И применяем Карнапа к иноагенту. Что эмпирически меняется в физическом состоянии или поведении гражданина X в момент, когда Минюст вносит его в реестр? Ничего. Он не меняет место жительства, не начинает совершать новые, наблюдаемые действия. Его биологические и непосредственные социальные функции остаются прежними. Весь «акт именования» сводится к появлению записи в базе данных и публикации этого факта. Следовательно, утверждение «X есть иноагент» не несет информации о мире, а лишь констатирует совершение самого акта именования. Как доказательство существования бога невозможно, так невозможно и предъявить процедуру, как субъект может «перестать быть иноагентом».
Все утверждение «X является иноагентом» является бессмысленным, так как содержит псевдопонятие. Высказывание о чьих-то убеждениях («Минюст считает, что…») имеет познавательный смысл только в том случае, если мы можем указать, какие эмпирические факты сделали бы его истинным или ложным. Например, «Он считает, что идет дождь» верифицируется через его высказывания, поведение (взгляд на окно, раскрытие зонта).
Что верифицирует высказывание «Минюст считает, что X есть иноагент»? Единственным верифицируемым фактом является публикация приказа или обновление реестра. Таким образом, все высказывание «Минюст считает иноагентом гражданина X» является лишь сложным и метафорическим способом сказать: «Имя гражданина X появилось в официальном реестре, называемом реестр иноагентов».
Это тавтология. Оно не сообщает ничего о свойствах или действиях X. Оно сообщает факт о состоянии базы данных Минюста.
Вы можете возразить: «Но этот статус имеет серьезные последствия». Это верно, но с логической точки зрения это не имеет значения. Тот факт, что произнесение бессмысленной последовательности слов влечет за собой юридические репрессии, не наделяет эти слова познавательным смыслом. Угроза насилия со стороны государства не может сделать метафизическое высказывание осмысленным.
Рассмотрим крайний случай, который вы указали: гражданин X физически недосягаем для российской юрисдикции. В этом контексте абсолютная бессмысленность утверждения становится кристально чистой. Оно не меняет ровным счетом ничего в эмпирическом мире. Оно является чистым языковым ритуалом, лишенным какого-либо референциального содержания, подобно произнесению заклинания, которое не оказывает никакого эффекта на адресата.
Теперь возьмем теорию Джона Остина об именовании и иллокутивной силе («Как делать вещи при помощи слов»). Остин — это следущий этап в развитии философии языка, на котором было сформулирована идея о том, что язык служит не только для описания реальности, но и для выполнения других функций, в частности совершения действий. Остин бы сказал, что языковая игра Минюста маскируется под акт описания реальности, в то время как на самом деле является актом именования, действием.
Высказывание «X является иноагентом» имеет значение только в той ситуации, когда к этой языковой игре присоединяется общество и в особенности репрессивный государственный аппарат. От статуса иноагента остается голая иллокутивная сила, то есть способность слов совершать действие, в данном случае именование. Как только языковая игра Минюста сталкивается с альтернативным социально-лингвистическим действием именование перестает работать.
За рамками этого сатирического введения в аналитическую философию языка остается серьезная проблема: по сути, единственная причина квазиюридических бессмысленных статусов связано с крайней законопослушностью российского общества в нашем специфическом понимании слова. Хотя законы соблюдать не обязательно, и никто, особенно сам Минюст их не соблюдает, следует демонстрировать крайнюю риторическую лояльность любой бессмыслице, которая произносится от лица верховного субъекта.
В то время как вся политическая философия от Аристотеля и Гоббса до американских отцов-основателей и даже Карла Шмитта посвящена одному вопросу: в какой момент субъект политического действия должен послать суверена подальше. И ответ всегда один: когда суверен сбрендил и жить с ним дальше невозможно. Как опытному криминальному элементу мне все это очевидно и без Карнапа.