И куда, скажите, бедному европейскому крестьянину податься?
Глядя, как левая волна растекается рекой по олимпийскому Милану, перемежая «пропалестайн» с теперь уже открыто антиамериканскими лозунгами (летом я наблюдал это воочию, сейчас – по телевизору), я думаю о том, что мы, пожалуй, никогда еще не имели дело с активизмом как продуктом массовой культуры.
Раньше это все-таки был штучный товар, который выполнял важную роль триггера социальных перемен. Надо признать, что без активизма, возможно, мы до сих пор ходили бы в звериных шкурах, и нравы бы у нас были соответствующие. Активисты, разного рода романтики, всевозможные социальные энтузиасты, – все они двигатели прогресса. Благодаря им было отменено рабство (а так-то вообще оно многих устраивало), устранены сословные границы и привилегии, подорвано гендерное неравенство и сделано много иных прекрасных вещей. Они – дрожжи, без них наша жизнь была бы невероятно пресной, как минимум.
Проблема в том, что дрожжей для выпечки цивилизации требуется ограниченное количество. В основном хлеб наш насущный состоит все-таки из человеческой муки. Когда доля дрожжей в тесте стала превышать десятки процентов, начался процесс неконтролируемого брожения. Тесто стало выпрыгивать из кастрюли здравого смысла.
Раньше такой проблемы не было, потому что жизнь была жестче и популяция выживших активистов была ограниченной. Социум, откровенно говоря, никогда не любил активистов при жизни, компенсируя им свою нелюбовь посмертной славой. Никому не нравится, когда встряхивают его пузырь и начинают мутить его болото. Благодаря волчьим законам социальных джунглей уровень активизма в «крови общества» всегда поддерживался на достаточно низком уровне. Общество чаще испытывало дефицит в активистах, чем страдало от их избытка. Активисты были достаточно редкой птицей с веревочным ореолом мученика вокруг хрупкой шеи.
Все изменилось в «эпоху Тунберг». Производство активизма было поставлено на поток. В условиях краха сдержек и противовесов холодной войны активизм стал размножаться как кролики на неохраняемых фермерских полях. Так часто бывает в экономике в длительных промежутках между кризисами, когда фондовый рынок прет. В это время любой беспомощный в условиях жесткой конкуренции кролик-стартап быстро достигает размеров карликового бегемота. Когда происходит экономический кризис, эти кролики, замаскированные под бегемотов, мгновенно вымирают словно динозавры от удара метеорита. То, что еще недавно было гордостью рынка, обзывают мусорными акциями и забывают об их существовании навсегда.
Но если экономический кризис долго не наступает, то эти «нежильцы» становятся доминирующим видом и меняют природу экономики. В этом случае роль санитара леса играет уже политический кризис, который приводит к коллапсу государства, в худшем случае – цивилизационный, который приводит к коллапсу культуры. Нечто подобное сегодня происходит с активизмом. Будучи полезным и даже жизненно необходимым в терапевтических дозах, он, превращаясь в доминирующий психотип, становится опасным для западной цивилизации. Это одно из проявлений кризиса западных элит. Когда на одном его полюсе новая космополитическая элита «загорает» на «архипелаге Эпштейна», на другом – новая такая же космополитическая контрэлита выплескивает на улицы городов миллионы людей с «неприкаянной душой». И куда, скажите, бедному европейскому крестьянину податься?