Говорить просто о сложном – совершенно не то же самое, что упрощать сложное до примитивного
Я всячески удерживала себя от поста на эту тему, я имею в виду шум вокруг Виленской и Страдариума. Но не удержалась.
Я выросла в семье музыковедов. Все крутились вокруг музыки: от личных разборок по поводу пропавшего второго тапка до ожесточенного обсуждения причин антисемитизма, от славянофилов и западников до способов приготовления оливье – всё это каким-то загадочным образом рано или поздно сводилось к музыке. Весь дом был заполнен книгами по музыкознанию, которые можно было обнаружить везде: на кухне, в туалете, в постели.
Иногда дело доходило до серьёзных столкновений. Наши друзья и соседи по садоводству “Антракт” любили рассказывать, что крики моих родителей по поводу какой-нибудь симфонии Шостаковича слушала вся улица. Я охотно включалась в эти страстные дискуссии. Был забавный эпизод в начале нашей совместной жизни с Юрой. Мы решили познакомить родителей и пригласили Юрину маму на дачу. Я была за рулем, моя мама сидела рядом, сзади Юра со своей. Скоростная трасса, у нас с мамой завязался спор о диссонансах и консонансах, я периодически в порыве страсти бросала руль. Мать моя тоже размахивала руками и кричала. Юрина сидела притихшая и в какой-то момент тихонечко спросила: «Сынок, из-за чего они ругаются?» Юра ответил: «Из-за диссонансов». Мама помолчала, а потом шепнула ему на ухо: «Сынок, они еба…тые, будь осторожен».
Отец учился у Михаила Друскина, которого я помню с детства. Фамилии разных выдающихся музыковедов тут и там возникали в жизни моей семьи. Например, одна из семейных баек рассказывает о том, как Богданов-Березовский напоил моих родителей на Первое мая в Доме творчества композиторов Репино, и именно благодаря этому событию, судя по всему, я появилась на свет в январе следующего года (вот такие интимные подробности;)
Кроме деятельности в профессиональном кругу – конференции, статьи и прочее, родители были настоящими популяризаторами: умели говорить о сложных вещах просто и точно. Как примеры: мамина книга «Зал Дворянского собрания», папина «Музыка от А до Я» (которая переиздается уже 30 лет), сценарии одноименных музыкальных спектаклей в Октябрьском зале, циклы лекций для детей и взрослых в Филармонии и Капелле и прочее. Они держались одного принципа – не упрощая предмет, найти способ рассказать человеку без специального образования о сложных и сущностных вещах – так, чтобы они становились понятными, не переставая быть сложными. Это я к тому, что у меня точно нет претензий к популяризации музыки. Наоборот, я знаю, что нужно обладать знанием предмета, чтобы говорить просто о сложном. Но говорить просто о сложном – совершенно не то же самое, что упрощать сложное до примитивного.
И вот здесь я понимаю претензии к Виленской. Более того, понимаю причину раздражения профессиональных музыкантов. Проблема не в количестве фактических ошибок. Можно перепутать дату, термин, имя – это неприятно, но не более того, само по себе это еще мало говорит о глубоком знании предмета. Я, например, могу забыть аккорд в произведении, который играю уже 20 лет. Что меня гораздо больше смущает в ситуации с Виленской – это не просто недостаток конкретных знаний, здесь отсутствие представлений о сущностных вещах. Понимание того, как устроена музыка – это не коллекция правильных дат и терминов. Зачем, например, нам знать что-то о средневековой музыке, просто чтобы при случае блеснуть эрудицией и знанием дат и терминов? Так себе повод… Факты нужны, чтобы за ними увидеть процессы.
Во-первых, профессиональный подход с корректным использованием терминов и правильными датами тоже не гарантия; для меня очевидно, что компетентность и глубина понимания предмета не обязательно идут рука об руку. Заморочить голову всякими клише, завернутыми в сложные словесные конструкции – не сложно. Я не люблю критиковать коллег, но среди известных в наших узких кругах специалистов – это тоже не редкость.
Во-вторых, очень легко скатиться в позицию, когда профессиональное знание превращается в право устанавливать границы допустимого в разговоре о музыке: священные тексты, правильное толкование, посвященные, которые знают, как следует его понимать. А значит есть непосвященные. И уже где-то неподалёку появляются еретики. Этот почти религиозный задор защитников «правильного» отношения к музыке мне глубоко несимпатичен. У многих критиков Виленской я вижу эту тенденцию. Мне вообще не близка весьма распространённая в среде музыковедов позиция «сверху вниз» или «я вас сейчас научу». Невысока цена знаний, сводящихся к “правильному” толкованию. Другое дело – помочь слушателю понять, почему это может касаться его самого, затронуть те вопросы, которые могут быть актуальны и сегодня.
Я даже не знаю, что меня больше смущает – когда разговор о музыке превращается в набор эффектных историй и готовых поверхностных объяснений, за которыми исчезает сам предмет… или когда музыка становится священной территорией, которую профессионалы должны охранять от профанов.
На видеонарезке из домашней хроники три музыковеда: Наталья Энтелис, Элла Фрадкина и Эмиль Финкельштейн. (После праздничного ужина по поводу 80-летия мамы).
11 Ноября 2019, Петербург
Съемки: Юрий Владовский