Где кончается компромисс и начинается капитуляция?
Случай России и Украины
Часть первая. Капитуляция vs. Компромисс.
Тема «капитуляции» не отпускает ни меня, ни читателей. Общие рассуждения об исторической «серой зоне» между двумя этими сценариями в принципе полезны, но воспринимаются только как закуска. Все ждут основного блюда – ответа на вопрос, возможен ли такой компромисс в войне между Украиной и Россией, который не был бы капитуляцией одной из сторон?
Поскольку российская точка зрения на этот предмет пока мало кого интересует, сосредоточусь на главных опасениях и возражениях украинцев, тем более, что украинцев, которые бы не возражали в моменте против мирного договора с Россией (подчеркиваю – не перемирия, а мирного договора), я лично пока не встречал. Люди готовы к несправедливому перемирию, но не готовы к несправедливому миру.
Возражения, звучащие из Украины, по моим наблюдениям сводятся к двум большим группам тезисов:
– любая уступка агрессору, кроме прекращения огня по линии текущего противостояния, которое уже рассматривается как большая уступка, – это капитуляция (перемирие не расценивается как уступка только потому, что воспринимается как «отложенная победа»);
– разговоры о компромиссном мирном соглашении являются бессмысленным отвлекающим маневром, потому что Путину нужна только победа над Украиной «по тарифу “Джинс” (“все и сразу”)», и на меньшее он никогда не согласится, а значит, и нет никакого смысла думать об уступках со стороны Украины.
Эти два тезиса не очень согласуются друг с другом, и их лучше рассматривать последовательно. Потому что если мы стоим на позиции, что любая уступка агрессору – это капитуляция, а капитуляция, естественно, недопустима, то отношение к этому Путина никакого значения уже не имеет – этот параметр просто бессмысленно принимать в расчет. Что толку обсуждать, к чему готова Россия, если сама Украина пока ни к чему не готова (в смысле мирного договора).
Я могу легко проиллюстрировать этот парадокс, переформулировав вопрос: готова ли Украина на существенные уступки своей территории в рамках юридически обязывающего соглашения, если ей действительно предоставят максимально возможные гарантии безопасности, исключающие повторное нападение? На мой взгляд – пока нет.
Дискуссия, таким образом, распадается на два самостоятельных «толка»:
– О приемлемости для Украины какого бы то ни было мирного соглашения с Россией на этом этапе войны, в котором фиксируются какие-то иные взаимные обязательства сторон, кроме прекращения огня и связанных с ним «технических» проблем (обмены пленными, контроль за соблюдением режима перемирия, гарантии ненападения и так далее);
– О готовности России на деле, а не на словах к такому мирному соглашению, в котором Украина выступает в качестве субъекта, то есть сохраняет себя как самостоятельная геополитическая единица, при этом враждебная России, а не превращается в протекторат России, пусть и с сохранением внешних атрибутов независимости.
Но первая же проблема, с которой я столкнулся, пытаясь ответить на эти вопросы, оказалась скорее психологической, чем политической, причем не в переносном, а в прямом смысле слова. Очень быстро выяснилось, что для обеих сторон конфликта, – и для Украины, и для России, – существуют не одна, а две границы, отделяющие допустимый компромисс от недопустимой капитуляции: объективная (политическая) и субъективная (собственно психологическая). При этом линия психологической границы проходит совсем не там, где обозначена граница политическая.
Часть вторая. Политический порог боли (допустимого компромисса)
Политическая граница, отделяющая компромисс от капитуляции, очень подвижна и часто привязана к стратегическим целям войны для каждой из сторон. И для России, и для Украины они не так очевидны, как кажется.
В случае России все запутано и одновременно просто. Для нее, перефразируя Трампа, – это война, которой не должно было быть. Она ведется против собственных национальных и государственных интересов (и даже против собственных интересов правящей клики), и поэтому прекращение такой войны на любых условиях, даже «ленинских» (поражение), является не капитуляцией, а обретением исторического шанса, позволяющего, наконец, вернуться к национальному строительству, которое было окончательно заблокировано войной. Поэтому Россию на самом деле политически устраивает прекращение войны на ЛЮБЫХ условиях.
С Украиной все обстоит гораздо сложнее. Для нее – это война не надуманная, а навязанная и действительно экзистенциальная. Поражение в этой войне реально означало бы гибель или как минимум длительную приостановку самостоятельного украинского национально-государственного проекта. Но что есть поражение? – Вот в чем вопрос. Еще в первые дни вторжения британская разведка сделала заявление о том, что целью агрессии России против Украины является смена политического режима (правительства) в Киеве, то есть ограничение украинского суверенитета и превращение Украины в протекторат России (формат при этом мог быть самым разным, вплоть до сохранения формальной независимости). Думаю, она была близка к истине.
Соответственно капитуляцией можно считать достижение Россией указанных целей войны, а все промежуточные сценарии следует рассматривать как разной степени тяжести и подлости компромиссы. То есть капитуляцией для Украины в этой войне являлось бы любое мирное соглашение, которое фиксировало бы статус Украины (формально или неформально) как российского протектората. В обратном прочтении это означает, что в политическом смысле слова (то есть объективно) любые иные уступки, которые не ведут к этому результату, а именно к превращению Украины в управляемую из Москвы территорию, капитуляцией в строгом смысле слова не являются. Это касается как пресловутых территориальных уступок, так и множества других вопросов, кажущихся принципиальными, но на самом деле таковыми не являющимися.
По сути, единственным принципиальным вопросом для Украины, который политически обозначает черту, отделяющую компромисс от капитуляции, является вопрос о сохранении боеспособных ВСУ. Они же являются единственным реальным гарантом независимости Украины. Сохранение ВСУ и внешние гарантии безопасности, сводящиеся к снабжению и обучению войск, можно было бы считать стратегической победой Украины в этой войне вне зависимости от любых других условий ее прекращения.
Парадоксом этой страшной войны, унесшей сотни тысяч жизней, является то, что политических препятствий для ее завершения в любой момент не существует. Политический порог возможного для России безграничен, потому что эта война в принципе сама по себе представляет самую большую угрозу национальным интересам России, а политический порог возможного для Украины давно преодолен благодаря мужеству ВСУ и несгибаемой воле украинского народа в отстаивании своей независимости. Любое соглашение, по которому любая часть Украины, не говоря уже о Киеве, продолжают находиться под контролем ВСУ и имеют правительство, не назначаемое из Москвы, является безусловной победой Украины и поражением Кремля, не достигшего единственно значимых для него целей войны. Проблема в том, что психологический порог оказался значительно выше, чем политический.
Часть третья. Психологический порог боли (допустимого компромисса)
То, что возможно политически, оказалось невозможно психологически. Психологический порог боли и для русского, и для украинского общества оказался значительно выше политического. Возможно, это объясняется тем, что, помимо целей войны, существуют и оказывают важное воздействие на поведение еще и смыслы войны, в том числе – ложные. Эти смыслы оказались очень разными для русских и украинцев, но они соединились вместе, препятствуя быстрому прекращению на самом деле бессмысленной войны.
Поразительно, но и для русских, и для украинцев смысл войны напрямую завязан на чувстве собственного достоинства. Однако понимание этого достоинства в этих в принципе родственных культурах оказалось диаметрально противоположным. Для русских все вылилось в чистую достоевщину с ответом на вопрос: тварь ли я дрожащая или право имею? И ответ был дан классический – взять топор и пойти рубить соседа. Для украинцев все традиционно привязано к земле. И вопрос, на который ищут ответ украинцы в этой войне, тоже чрезвычайно прост: хозяин ли я в доме своем и на своей земле? В общем, нашла имперская коса на козацкую, два смысла – две войны.
Таким образом, какими бы ни были изначальные политические цели войны, к ее пятому году смысл войны для воюющих обществ свелся к голому противостоянию воль, которое уже не имеет никакой осязаемой связи с объективными целями войны. Мы оказываемся в ситуации, где реальная победа – ничто, а ощущение победы – все. В такой ситуации важен не столько результат, сколько символ. При этом особо подчеркну, что я в данном случае описываю именно волю и настроения в обществе, а не их деривативы в виде узко эгоистических интересов правящих элит, которые в основном сводятся к самосохранению. Об этом надо писать отдельно.
Для русского общества таким символом победы ситуационно стало «добровольное» оставление украинцами части территории Донбасса, которое обернулось бы своеобразным признанием российского доминирования. Причем, если вдруг российская армия когда-то сможет завоевать эти территории, то сам по себе контроль над ними не будет уже иметь для российского общества такого сакрального значения, и последнему придется искать себе новый символ победы.
Симметрично для украинцев символом победы стало сегодня прекращение огня без каких-либо условий и обязательств. Такое завершение войны стало бы доказательством ее бессмысленности для агрессора, который не добился ни одной из заявленных им целей. Но именно по этой причине такое завершение войны не приемлет российское общество, для которого это равносильно тому, чтобы встать перед зеркалом и увидеть себя во всей своей безобразной наготе. Потому что зеркало немедленно скажет голую правду: пять лет жизни, сотни тысяч убитых и изувеченных и триллионы рублей вы потратили на то, чтобы завладеть руинами Донбасса и полуостровом, которым все равно невозможно управлять, не договорившись с Украиной. В случае завершения войны на этой ноте подобного рода вопросы придется переадресовать себе и своим правителям.
В итоге возникла патовая ситуация (классический вариант игры с нулевой суммой), в которой, несмотря на широчайшее политическое поле для компромисса, психологический компромисс оказывается практически невозможным. Этот психологический замок повис на амбаре, в котором заперты все переговорные инициативы, ни одна из которых на сегодняшний день не имеет ни единого шанса на успех.
Часть четвертая. Кто виноват и что же делать?
Я могу высказать много претензий в адрес Зеленского, который в моих глазах не выглядит ангелом мира, но все-таки «чисто конкретная» вина в том, что переговорная движуха 2025-2026 годов, включая «анкриджский процесс», зашла в тупик, полностью лежит на России. Точнее, лично на Путине, который собственными руками навесил deadlock на эту дверь. Его требование добровольно сдать незавоеванные территории Донбасса было лукавой и расчетливой провокацией, нацеленной, конечно, не на компромисс, а на капитуляцию, то есть на достижение первоначальных целей войны, но не военными, а политическими методами.
В Кремле не могли не понимать, что украинское общество никогда не приняло бы этого требования ни под каким предлогом, даже если бы его принял сам Зеленский. То есть единственной реальной его целью были раскол консенсуса и активация нового внутриукраинского конфликта, который привел бы к желаемой смене правительства и политического курса. С почти стопроцентной вероятностью можно было прогнозировать, что решение о добровольной сдаче земель в существующих условиях привело бы к акциям гражданского неповиновения и даже смещению Зеленского с перспективой развития острого гражданского противостояния. В этой мутной политической воде Москва надеялась выудить ту золотую рыбку, которая сорвалась с крючка в 2022 году.
По сути, Путин хотел переиграть не Зеленского. Он замахнулся на самого «Уильяма нашего Шекспира», то есть решил «кинуть» Трампа. Но «догнать Савранского» (кинуть Трампа) – это утопия. Тот сам кого угодно «продаст, купит и снова продаст, но уже дороже». Трамп и продал Путина – Европе, которая не без удовольствия купила этот мусорный актив и стала стричь медведю ногти украинскими ножницами. В результате переговоры, сделав несколько кругов над аэродромом, промахнулись мимо полосы. Пока вообще нет никакой уверенности, что возможен какой-то второй круг, но, если погода позволит, то в любом случае в навигационный план придется внести существенные коррективы.
Наиболее вероятный сценарий по состоянию на сегодняшний день – продолжение войны либо до наступления стратегических перемен на фронте, либо до достижения качественно нового уровня истощения экономик обеих сторон. Но, если каким-то чудом у сторон возникнет реальная мотивация договориться до наступления локального апокалипсиса, то им придется существенно скорректировать свои переговорные позиции.
В первую очередь, Путину придется дать заднюю и, как бы это ни было противно, отозвать свое изуверское требование о добровольной сдаче Донбасса. Именно оно делает любые серьезные переговоры бесполезной тратой времени. При этом должен заметить, что даже если российской армии каким-то образом удалось бы отвоевать эти территории, то успех не имел бы уже никакого переговорного значения, потому что его символическое значение будет утеряно, и Путину придется выдумывать новое неприемлемое для Украины условие прекращения огня.
Но и Украине придется отойти от своей формулы «прекращения огня с позиций силы» и раскупорить горькую бутыль дискуссии об условиях мира, а не об условиях перемирия. А эта дискуссия неизбежно будет включать обсуждение условий, сильно отличающихся от идеи восстановления территориальной целостности в границах 1991 года. Другое дело, что все, что реально сможет потребовать Россия на таких переговорах, должно будет находиться в зоне того, что она уже контролирует, а не в зоне ее неисполненных «хотелок».
Не то чтобы я верил в такой сценарий, но как человек, в задачи которого входит определение границ теоретически возможного, я могу с полной ответственностью заявить, что если по каким-то неведомым мне причинам у сторон сформируется воля на прекращение войны, то она может быть реализована только в рамках этой новой переговорной формулы: отказ от ультиматума о добровольной уступке земель в обмен на согласие обсуждать условия мира, а не перемирия.