Фрагменты из книги «Шанс. Америка — Россия: окно возможностей»

Мнения15 февраля 2025

Купить книгу Сергея Алексашенко «Шанс. Америка — Россия: окно возможностей» на сайте «Эхо Книги»

Немецкое чудо (1945-1946)

С 12 по 16 сентября 1944 года в канадском городе Квебек состоялась встреча президента США Франклина Рузвельта и премьер-министра Великобритании Уинстона Черчилля, получившая название Второй квебекской конференции. До окончания войны в Европе оставалось еще восемь месяцев, и, хотя сомнений в победе союзников не было, никто не знал, насколько тяжелым будет завершающий этап войны. Поэтому неудивительно, что существенная часть мероприятия была посвящена военной тематике. Но к этому времени Франция была практически полностью освобождена и армии союзников на Западном фронте вышли на границу Германии, и политики понимали, что пора начинать готовиться к послевоенной жизни, а точнее — договориться о том, что делать с Германией после того, как она будет оккупирована.

Ненависть к фашистскому режиму, развязавшему самую кровавую войну в европейской истории, соединялась с ненавистью к немецкому государству, на которое возлагалась вся ответственность за начало Первой мировой войны, и выливалась в ненависть ко всему, что связано с Германией и немцами. Главная политическая цель была проста и понятна: сделать так, чтобы Германия не имела возможности угрожать своим соседям и не могла развязать еще одну войну. Чтобы Германия… А должна ли Германия остаться на карте Европы? И если да, то в каких границах? А если нет — то что должно возникнуть на ее месте?

Раздробленная и бедная

Вопрос о послевоенном будущем Германии обсуждался чиновниками в Вашингтоне начиная с 1942 года и являлся предметом дискуссий на встречах лидеров антигитлеровской коалиции в Касабланке и Тегеране в январе и ноябре 1943-го. Однако в центре внимания были денацификация и демилитаризация страны, а вопросы экономического восстановления оставались вне поля зрения лидеров. Качественный прорыв случился в августе 1944 года, когда президент Рузвельт сделал неожиданное заявление о том, что по окончании войны Германии предстоит пережить длительный период оккупации. Логика президента заключалась в том, чтобы извлечь уроки Первой мировой войны: тогда Берлин, предложив перемирие и вступив в переговоры о заключении мира, уклонился от оккупации, что позволило ему подготовиться и развязать новую войну.

Вскоре после этого во время ланча с Рузвельтом его близкий друг и министр финансов Генри Моргентау изложил идею разделения и деиндустриализации Германии, которая была одобрена президентом. Никаких письменных документов от этой встречи не осталось, но в своем дневнике Моргентау записал страстное высказывание Рузвельта: «Вы должны либо кастрировать немецкий народ, либо угрожать ему таким образом, чтобы он просто не мог воспроизводить людей, которые хотят продолжать жить так, как они жили в прошлом».

Моргентау полетел в Европу, откуда привез план послевоенного обустройства Германии, согласованный в общих чертах с генералом Эйзенхауэром, командовавшим войсками союзников на Западном фронте. Этот проект вошел в историю как «план Моргентау» и был представлен на обсуждение Рузвельту и Черчиллю в Квебеке. Он предусматривал ликвидацию Германии как единого государства, созданного Бисмарком, с передачей больших территорий Франции (Эльзас и южная часть Рейнланд-Пфальца), Польше (Силезия и основная часть Восточной Пруссии), Советскому Союзу (Кенигсберг) или под международное управление (Рур), с разделением оставшейся территории на два независимых государства — Северную и Южную Германию — и восстановлением независимости Австрии. Основные предприятия тяжелой промышленности предполагалось разрушить, и в будущем, по замыслу Моргентау, Германия должна была стать слаборазвитой страной, едва способной кормить свое население.

На встрече в Квебеке план Моргентау подвергся острой критике как со стороны Черчилля и его команды, так и со стороны значительной части окружения президента Рузвельта (по оценке экспертов, в усеченном виде Германия не смогла бы прокормить более 25 миллионов жителей), после чего последний отказался от его поддержки. Через несколько дней по завершении встречи в Квебеке план Моргентау попал к журналистам, и президент Рузвельт попытался неуклюже оправдаться: «Насчет этой пасторали, сельскохозяйственной Германии, — это просто чушь. Я не одобрял ничего подобного. Я уверен, что не одобрял… Я вообще ничего об этом не помню».

Однако запущенный Моргентау и Эйзенхауэром бюрократический маховик не был остановлен — военным, которым предстояло играть главные роли в будущей оккупационной администрации, идеи унижения и отмщения пришлись по душе. По приказу Эйзенхауэра доклад Моргентау был напечатан тиражом в тысячу экземпляров, которые были разосланы высшим офицерам американской армии. Генерал заявил, что рассылка документа не означает его поддержки самим генералом, но, поскольку альтернативных идей военным никто не предложил, то концепция Моргентау безальтернативно закрепилась в их головах.

В феврале 1945 года Ялтинская конференция закрепила раздел Германии на четыре зоны оккупации и создание Контрольной комиссии с участием представителей четырех стран. Очевидными руководителями оккупационных сил в каждой из зон должны были стать военные (страх вооруженного сопротивления витал в воздухе), которых вопросы экономической жизни мало волновали. Единственным экономическим сюжетом, обсуждавшимся в Ялте, стал вопрос о репарациях, на которых, по понятным причинам, настаивал Советский Союз, страна, которая понесла наибольшие экономические потери в ходе войны.

За три недели до смерти, 23 марта 1945 года, Рузвельт подписал «Меморандум касательно американской политики по отношению к Германии». В документе фиксировалось, что союзники будут стремиться к проведению согласованной политики, однако предусмотрительно оговаривалось, что в случае недостижения согласия, командующий войсками в американской зоне будет вправе принимать самостоятельные решения в рамках основных положений Меморандума. Документ предписывал проводить политику демилитаризации и децентрализации экономики, для чего руководители оккупационной администрации получали право вводить ограничения на функционирование немецких компаний «для осуществления программ промышленного разоружения и демилитаризации, репараций и помощи освобожденным районам». Кроме того, они должны были следить за тем, чтобы уровень жизни в Германии никоим образом не превышал уровень жизни в странах, подвергшихся агрессии.

Через две недели после смерти Франклина Рузвельта, 26 апреля 1945 года, президент Трумэн подписал обновленную и расширенную версию Меморандума, которая получила название «Директива командующему американскими оккупационными войсками касательно Военного правительства Германии» и возлагала на генерала Эйзенхауэра всю полноту ответственности за послевоенную жизнь в американской зоне оккупации .Экономическая ситуация в послевоенной Германии в каких-то элементах сильно напоминала ту, что почти через полвека сложится после развала Советского Союза. Территория страны сократилась почти на четверть по отношению к той, что существовала до аншлюса Австрии в 1938 году, и почти наполовину, если рассматривать ту территорию, на которой была создана Западная Германия. Германия потеряла более 10 процентов населения, но послевоенное перемещение немцев из Польши и Чехословакии привело к увеличению численности населения на территории Западной Германии.

Англо-американские бомбардировки Германии нанесли колоссальный ущерб крупным немецким городам, где было разрушено 40 процентов жилых домов, но немецкая промышленность мало пострадала от воздушных налетов союзников и объем производственных мощностей в целом превышал довоенный уровень. При этом существенная часть промышленности, производившая конечную военную продукцию, оказалась ненужной в послевоенное время. Десятилетиями складывавшиеся экономические связи со странами Европы были полностью разрушены: валюты европейских стран стали неконвертируемыми, а немецкий экспорт в Америку, обладавшую запасами твердой валюты, и до войны был не очень большим по объемам.

Новые трудности

С другой стороны, между недавними союзниками не замедлили возникнуть трения и противоречия как по политическим, так и по экономическим вопросам. Советский Союз и Франция были заинтересованы в максимизации получаемых репараций, участвовать в выплате которых в равной мере должны были все четыре зоны. Существенная часть репараций в пользу СССР выплачивалась из зон оккупации США и Великобритании поставками оборудования из так называемого «репарационного фонда» — то, что было признано избыточным для немецкой экономики, которой предстояло сильно ужаться в размерах и амбициях; при этом Советский Союз обусловил поставки угля и другого сырья, которое добывалось в восточной зоне, увеличением поставок оборудования. Одновременно с получением согласованных репараций Советский Союз интенсивно демонтировал многие немецкие заводы, не сообщая об объемах вывезенного оборудования, что разрушало связи даже между немецкими компаниями.

Командование каждой оккупационной зоны проводило самостоятельную денежную политику и наводняло экономику малообеспеченными деньгами.Надеждам на то, что после войны невидимая рука рынка и либеральное регулирование приведут к восстановлению экономики, было не суждено оправдаться. Напротив, ситуация последовательно ухудшалась не только в Германии, но и в других европейских странах. Франция начала вводить элементы планирования в промышленности, в Великобритании были национализированы железные дороги, угольные шахты, многие предприятия тяжелой промышленности. Ситуацию усугубляла погода: вслед за холодной зимой 1945/46 годов последовала летняя засуха и еще более холодная зима 1946/47-го. 23 января 1947 года в Европе начался снегопад, продолжавшийся семь недель.

Тяжелая экономическая ситуация и разрушение правоохранительных структур, в первую очередь полиции, вели к росту преступности и росту недоверия к способности оккупационных властей поддерживать в стране порядок и обеспечить восстановление экономики. Вера в американский образ жизни рушилась на глазах.

Решительные меры (Япония, 1945-1946)

В первые месяцы оккупации основные усилия Штаб-квартиры были направлены на политические реформы: военные слишком долго контролировали власть в Японии, что привело к тотальной милитаризации общественного сознания и характера работы государственных институтов. Встречаясь первый раз с только что назначенным первым послевоенным премьер-министром Японии Кидзюро Сидехара, генерал Макартур зачитал вслух с листа пять первоочередных задач японского правительства и передал бумагу своему собеседнику. В этот список входили: предоставление права голоса женщинам; поддержка создания профсоюзов и либерализация забастовочных практик; формирование более либерального образования; ликвидация системы устрашения, опиравшейся на тайную полицию; и движение к широкому распределению доходов и собственности на средства производства в обществе.

Считается, что среди руководителей Штаб-квартиры было большое количество сторонников политики «Нового курса» президента Рузвельта, которым хотелось сделать в Японии то, что не удалось доделать на родине. Это объясняло скорость принятия решений. С другой стороны, среди них было очень мало тех, кто понимал специфику японского менталитета и культуры, был знаком с организацией жизни в этой стране, и это объясняло временами странные последствия реализации принятых решений на практике.

Бытие определяет сознание

В середине декабря 1945 года было принято новое избирательное законодательство: женщины получили право голоса, минимальный возраст для участия в голосовании был понижен с 25 до 20 лет — в результате число избирателей увеличилось вдвое. Одновременно был распущен состав Палаты представителей, избранный в 1942 году, и назначены выборы, которые состоялись в апреле 1946-го. Их результат оказался не совсем ожидаемым: максимальное число голосов получила Либеральная партия, лидер которой Ичиро Хатояма по решению коалиции большинства должен был получить пост премьер-министра коалиционного правительства, но попал под каток политической чистки и был посажен в тюрьму.Второй неожиданностью стало то, что японская компартия, впервые легально созданная на территории страны в конце 1945 года (ее лидер Кюичи Токуда провел восемнадцать лет в тюрьме, откуда был выпущен только в октябре 1945-го вместе с остальными политзаключенными), смогла преодолеть трехпроцентный барьер и пройти в парламент, получив пять мест.

Одновременно с принятием избирательного закона принимается новое трудовое законодательство, в значительной мере копирующее американский Закон Вагнера 1935 года, который создал систему коллективных договоров, инициировал образование национальных профсоюзов и фиксировал процедуры объявления забастовок. При этом никто из инициаторов закона не обратил внимания на то, что предоставление права на забастовки работникам государственных компаний поставило под угрозу стабильность работы важнейших отраслей: в отличие от США, в Японии железные дороги, электроэнергетика, связь находились в собственности государства. Через год после принятия закона в Японии существовало более 17 тысяч профсоюзов, куда входили более пяти миллионов человек.

Тяжелая экономическая ситуация 1946–1947 годов (высокая инфляция, дефицит товаров первой необходимости, огромная безработица) стала питательной почвой для социальных протестов. Забастовочное движение постепенно расширялось, что укрепляло политические позиции левых партий.
Через четыре года, в январе 1949-го, на выборах в парламент коммунисты добились впечатляющего успеха, набрав почти 10% голосов и получив 35 мест.

В октябре этого же года в Китае компартия окончательно побеждает в гражданской войне и создается Китайская народная республика. В июне 1950 года начинается корейская война. Все это провоцирует всплеск антикоммунистических настроений, которые трансформируются в «Красную чистку», в ходе которой десятки тысяч коммунистов и сочувствующих им подвергаются репрессиям и лишаются работы.

Землю — крестьянам

Изначально намерения Штаб-квартиры не включали в себя аграрную реформу, но существовавшая практика использования аграрных земель вызывала большое неудовольствие. Около 40% населения послевоенной Японии жили в деревнях и занимались сельским хозяйством, но им принадлежала лишь половина пригодных для обработки земель. Вторая половина находилась у землевладельцев, которые сдавали ее в аренду с применением стандартной ставки — половина урожая. Средний размер фермерского хозяйства составлял один гектар, при этом у половины фермеров владение составляло не более половины гектара.

В декабре 1945 года японское правительство, понимая архаичность существовавшей системы, инициировало проведение аграрной реформы, но этот проект показался Макартуру недостаточно прогрессивным — после визита вашингтонских экспертов во главе с Вольфом Ладежинским генерал стал горячим сторонником передачи земли тем, кто ее обрабатывает. Разработка альтернативного закона потребовала существенного времени, и он увидел свет только осенью 1946 года. Землевладельцы, сдававшие землю в аренду, должны были продать ее своим арендаторам по низким ценам с оплатой гособлигациями, оставив себе один гектар плодородной земли.

Передача земель, распределение земель между арендаторами, определение цены выкупа — все эти вопросы передавались местным комитетам, большинство в которых принадлежало фермерам и арендаторам. Реформа, с одной стороны, была успешной: число фермеров-арендаторов сократилось с 73% фермерского населения до 30%, из них только 5,5% были чистыми арендаторами. С другой стороны, она была несправедливой по отношению к владельцам земли, которые в момент погашения гособлигаций обнаружили, что их собственность фактически экспроприирована — за гектар земли они получали стоимость блока сигарет. Кроме того, реформа была технически очень сложной и растянулась во времени (распределение земли закончилось только в конце 1951 года), что нарушило устойчивые связи в сельском хозяйстве. Производство риса в Японии стало превышать довоенный уровень лишь начиная с 1955 года.

Долой олигархов!

Важнейшей задачей Штаб-квартиры в отношении японской промышленности в 1945–1947 годах была политика принудительного разукрупнения мощных конгломератов, дзайбацу. С одной стороны, к концу войны десять крупнейших дзайбацу контролировали две трети производства машин и оборудования, половину производства добывающих отраслей, почти 40% производства химической продукции страны; им принадлежало более половины банковского и страхового бизнеса. Но, с другой стороны, все они были многоотраслевыми, никто из них не был монополистом в какой-либо отрасли. Кроме того, каждый из конгломератов создал свою «группу поддержки» из числа средних и мелких компаний, которые получали устойчивые заказы. С точки зрения американских экспертов, все дзайбацу были активными участниками милитаристской машины, чего нельзя было отрицать. Но японские эксперты четко разделяли «старые» дзайбацу, возникшие на рубеже веков и органически росшие на протяжении десятилетий, и «новые», которые выросли в период агрессивных войн на правительственных заказах.

Глава экономической секции Штаб-квартиры Рэймонд Крамер, имевший богатый опыт управления крупным бизнесом до войны, за короткое время пребывания в стране смог получить адекватную оценку состояния японской промышленности. В октябре 1945 года он сказал специальному посланнику президента Трумэна Эдвину Локке, что через пятнадцать лет Япония станет одним из крупнейших промышленных экспортеров в мире, конкурирующим с США и Великобританией.

Крамер решительно взялся за дело, и уже в октябре–ноябре 1945 года был одобрен план разукрупнения четырех крупнейших конгломератов. Процедура разделения была непростой (компании внутри дзайбацу были связаны переплетением собственности, договорами об управлении, пересечениями директоров, банковскими соглашениями) и небыстрой. Возможно, она шла бы более энергичными темпами, но миссия Крамера закончилась в декабре 1945 года, и на его место генерал Макартур назначил своего хорошего знакомого, артиллерийского генерала Уильяма Маркуарта, имевшего минимальные познания в экономике и бизнесе. Маркуарт высокомерно смотрел на японских промышленников и политиков, которые искренне хотели выстраивать партнерские отношения с Америкой, и принимал их специфическую вежливость за подобострастие. Он видел будущее японской промышленности в производстве одежды и обуви, не замечая того, что за время войны в стране были созданы современные компании с передовыми технологиями в машиностроении, судостроении, химической промышленности, производстве оптических изделий и электрических приборов.

В ноябре 1945 года создается Специальная комиссия по ликвидации холдингов (СКЛХ), которой передаются акции восемнадцати холдинговых компаний, принадлежавших четырем дзайбацу, попавшим в первую волну разукрупнения, и акции 326 их дочерних компаний. Через год количество холдинговых компаний, чьи акции передаются в СКЛХ, вырастет до восьмидесяти трех. Бывшие владельцы акций получили компенсационные выплаты десятилетними государственными облигациями, чья ценность к моменту погашения упала в десятки раз. Задача СКЛХ была в том, чтобы организовать продажу полученных акций, однако выяснилось, что сбережения, существовавшие в японской экономике до войны, обесценились из-за инфляции — и покупателей, готовых заплатить адекватную цену, не находилось. За исключением… банков, в том числе и банков, входивших в дзайбацу. Дело в том, что реформой промышленного и финансового секторов занимались разные группы экспертов, и те, кому было поручено реформировать финансовый сектор, видели свою задачу в том, чтобы как можно быстрее сделать банки устойчивыми, для чего их не нужно было разукрупнять.

В результате из восьмидесяти трех назначенных к ликвидации холдинговых компаний шестнадцать были ликвидированы, двадцать шесть — распущены и реорганизованы, одиннадцать — реорганизованы и в отношении оставшихся тридцати никаких действий не было предпринято. Двести пятьдесят дочерних компаний были объявлены независимыми. Разделение конгломератов приводило к торможению экономической активности. Обычно более 60% акций компаний внутри холдингов перекрестно принадлежали компаниям холдинга, и эти активы использовались банками для оценки устойчивости заемщиков. После того как перекрестное владение акциями устранялось и «освобожденные» таким образом акции передавались в СКЛХ, у компаний оставались только их производственные активы, они теряли дивидендные потоки, что резко снижало их возможности по привлечению банковских кредитов.

СССР (1990).

Время перестройки

В начале 1980-х годов советская экономика потеряла динамизм — темпы роста приблизились к нулю, принимаемые планы не выполнялись, технологическое отставание от западных стран становилось все более очевидным. Советское руководство поняло, что заскорузлая экономическая система не позволяет экономике развиваться, и решило провести широкомасштабный экономический эксперимент, который затронул около пятисот предприятий, производителей промышленного оборудования, и около тысячи предприятий, производивших продукты питания и потребительские товары.

Эксперимент, который начался 1 января 1984 года, должен был экономически стимулировать руководителей и работников к повышению производительности труда, экономии ресурсов и развитию производства. Для этого было решено отказаться от централизованного планирования фонда оплаты труда, построенного на утверждении министерствами численности работников предприятия и средней заработной платы, и перейти к увязке темпа роста фонда оплаты труда с ростом объема чистой товарной продукции (аналог добавленной стоимости). Кроме того, было решено отказаться от распределения прибыли предприятий министерством, которое устанавливало, какую часть прибыли отправить в союзный бюджет, какую оставить в своем распоряжении, сколько денег позволить предприятию использовать для премирования работников, а сколько на финансирование социальных объектов. Вместо этого предприятия получали плановые показатели по себестоимости продукции и производительности труда, улучшение которых приводило к росту объема прибыли, остававшейся в их распоряжении.

Результаты эксперимента, с одной стороны, показали, что экономические стимулы работали в советской экономике; с другой стороны, их реальное влияние было ограничено, так как предприятия не имели свободы в решении, что́ производить, кому что и по какой цене покупать. Историческая роль эксперимента состояла в том, что он подтолкнул советское руководство к более энергичным дискуссиям относительно будущих экономических реформ. Стало понятно, что косметические улучшения старой системы не смогут повысить эффективность экономики.

В 1985 году Генеральным секретарем ЦК КПСС, реальным руководителем советского государства, стал 54-летний Михаил Горбачев, который к этому времени хорошо понимал, что советская экономика нуждается в серьезных изменениях, однако ни у него, ни у его окружения не было не только плана преобразований, но и даже представления о том, какой характер они должны носить. В выступлении на первом после своего избрания Пленуме ЦК КПСС Горбачев провозгласил курс на ускорение, который появился в недрах ЦК КПСС в конце 1982 года при Юрии Андропове: его логика состояла в том, что можно повысить темпы роста экономики перераспределением ресурсов в пользу сельского хозяйства и пищевой промышленности, что должно было улучшить ситуацию на потребительском рынке, и в пользу машиностроения, что позволило бы модернизировать производственный потенциал советской экономики.

Очень быстро стало понятно, что этот план был хорош только на бумаге: перераспределение ресурсов в пользу машиностроения и сельского хозяйства не привело к немедленному росту объемов производства, зато потребовало снизить объемы ресурсов, в первую очередь иностранной валюты, выделяемых другим отраслям. В отличие от рыночной экономики, где неравновесие исправляется изменением цен (рост спроса повышает цены, что стимулирует рост производства; снижение спроса заставляет снижать цены, что толкает к сокращению выпуска), неравновесие в плановой экономике могло исправляться только работой бюрократического аппарата. Получив сигналы о нарастании неравновесия и определив его причины, Госплан и Госснаб должны были принять решения о перераспределении объемов производства тех или иных товаров, согласовав их с изменением матрицы взаимных поставок между отраслевыми министерствами. В свою очередь, отраслевые министерства должны были изменить плановые задания для подведомственных предприятий и при необходимости добиться от Госкомцен корректировки цены на выпускаемую продукцию.

Очевидно, что такой механизм мог оперативно реагировать только на некрупные проблемы, которые не требовали вовлечения в пересмотр плановых заданий сотен предприятий. Более того, решения о крупных инвестициях готовились годами с учетом территориального распределения производства, наличия инфраструктуры, энергетических и трудовых ресурсов и становились основой пятилетних планов, которые фиксировали направления и масштабы структурных сдвигов в экономике. Принять решение о новом строительстве вне рамок пятилетнего плана было практически невозможно.

В мае 1985 года советские власти принимают решение о начале антиалкогольной кампании, макроэкономические последствия которой не были продуманы. Резкое сокращение производства алкогольных напитков привело к тому, что союзный бюджет потерял в 1986–1987 годах около 10% доходов, что было ожидаемо; но, самое главное, объем товаров и услуг, которые советская экономика могла предложить населению, сократился на 10%, но никакой компенсации — роста производства других товаров или импорта либо повышения цен, которое могло бы забрать у населения неожиданно образовавшийся «избыток» доходов, — властями предусмотрено не было. Зато население быстро отреагировало на неприятные новости — в стране резко возрос спрос на сахар и сахаросодержащие товары, используемые для самогоноварения, а также на медицинские и косметические жидкости с содержанием спирта.

Падение мировых цен на нефть c $30–35/барр. в 1982–1985 годах до $15–17/барр. в 1986–1988-м лишило сырьевые отрасли ресурсов на поддержание объемов производства, за чем последовал стремительный спад: с 1987 по 1990 год добыча нефти упала на 10%, каменного угля — на 11%, производство стали — на 6%, минеральных удобрений — на 14,5%, лесоматериалов — на 13,7%. Это привело к падению экспорта нефти (на 52%), угля (на 15%), чугуна (на 49%), лесоматериалов (на 34%), минеральных удобрений (на 32%). Снижение экспортной выручки повлекло за собой падение импорта, что еще сильнее затормозило инвестиционную активность и привело к быстрому наращиванию внешнего долга.

Еще одним ударом по сбалансированности экономики стала авария на Чернобыльской АЭС, ликвидация которой потребовала мобилизации человеческих и материальных ресурсов. По официальным данным, в 1986–1987 годах в ликвидации последствий аварии приняло участие 260 тысяч человек, к 1990 году их число выросло до 525 тысяч. По данным Минфина СССР, в 1986–1990-м затраты, связанные с ликвидацией последствий аварии на ЧАЭС, составили 12,6 миллиарда рублей (в ценах 1986 года).

Неравновесие в экономике неуклонно нарастало. С одной стороны, советские власти понимали, что смягчить его без серьезного пересмотра системы цен невозможно. С другой стороны, решиться на этот непопулярный шаг было страшно. В июле 1987 года ЦК КПСС и Совет Министров СССР выпустили совместное постановление «Об основных направлениях перестройки системы ценообразования в условиях нового хозяйственного механизма», которое так и не было реализовано вплоть до развала Советского Союза.

Напротив, пытаясь дать предприятиям больше возможностей для реализации инициативы, советские власти принимали решения, которые еще больше нарушали равновесие в экономике. В 1987 году был принят закон «О государственном предприятии», который давал существенную свободу действий 2000 промышленным предприятиям (общее число составляло 46 662), для которых жесткие плановые задания заменялись контрольными цифрами и государственными заказами. Предприятия получили право самостоятельного выхода на внешний рынок, осуществления совместной деятельности с иностранными партнерами и др.Самым серьезным ударом по плановой экономике стало принятие в мае 1988 года закона «О кооперации», который, с одной стороны, открыл пространство для создания частных предприятий и развития частного предпринимательства, но, с другой стороны, достаточно быстро разрушил баланс между фондом оплаты труда в советской экономике и объемом потребительских товаров и услуг, который тщательно контролировался Госпланом, Госкомтрудом и Госкомцен.

Совокупный фонд оплаты труда начал расти гораздо быстрее, чем планировали советские власти, в то время как объемы производства потребительских товаров росли медленнее, чем хотелось, а объемы импорта и вовсе сокращались. В условиях централизованно устанавливаемых цен это вело к росту дефицита на потребительском рынке и накапливанию инфляционного потенциала.

В 1989 году в Советском Союзе прошли непрямые, но конкурентные выборы на Съезд народных депутатов, заседания которого транслировались в прямом эфире, что в результате привело к исчезновению каких-либо ограничений в критике властей. Печальное состояние экономики было очевидно для всех, и значительная часть претензий депутатов в адрес властей была направлена в эту сторону. С начала XIX века в России сформировался негласный порядок: если власть сталкивалась с проблемой, решение которой было неочевидно, то тут же параллельно с существующими структурами создавалась специальная комиссия. Для решения проблем советской экономики в составе правительства была создана Комиссия по экономической реформе, которая должна была стать мозгом и двигателем будущих перемен.

Нельзя сказать, что Комиссия стартовала на пустом месте. С начала 1988 года в правительстве была создана специальная рабочая группа, которая занималась подготовкой плана экономических реформ. В нее входили руководители ключевых правительственных структур (Госплан, Госснаб, Госкомтруд, Госкомцен, Минфин), которые встречались сначала на несколько часов для того, чтобы обсудить возникающие идеи и проблемы или чтобы рассказать о результатах работы премьер-министру Николаю Рыжкову. К концу 1988 года работа группы стала практически безостановочной — ее участники выезжали в загородный пансионат, где жили неделями, а порой и месяцами.

Однако, несмотря на все усилия, создать план реформ, который бы очевидно решал ключевые проблемы, правительству не удавалось. Главной причиной было нежелание/неготовность высшего политического руководства сделать решающий шаг и перейти к свободным ценам. Даже реализация реформы системы цен, утвержденной в 1987 году, блокировалась лично М. Горбачевым, опасавшимся непредсказуемых социальных последствий. Кроме того, в защиту системы государственного ценообразования выступало «бюрократическое лобби», отраслевые министерства, которые хорошо понимали, что после перехода к свободным ценам большинство из них должны будут исчезнуть.
Ситуация в экономике продолжала ухудшаться, а власти не могли принять решение, что делать.

Там что-то происходит…

10 января 1990 года Найджел Викс, шерпа (sherpa) английского премьер-министра Маргарет Тэтчер по работе в G7, пишет ей записку об итогах встречи со своими коллегами из «семерки», на которой обсуждалась подготовка к саммиту G7 в июле того же года в американском Хьюстоне. Неожиданно тема изменений в Советском Союзе и отношения западных стран к происходящему в этой стране вышла на одно из главных мест в повестке дня встречи руководителей ведущих экономических держав.

Все были согласны, что тема отношений Востока и Запада, в том или ином виде, будет доминировать на саммите. По общему мнению, успех президента Горбачева был главным приоритетом, но никто не считал, что участники саммита могут существенно помочь ему в проведении внутренних реформ. Только японцы, отметив, что перестройка и гласность до сих пор не фигурируют в дальневосточной стратегии Советского Союза (их северные острова), высказали желчные замечания. Берни (Канада) предложил председателю саммита г-ну Бушу проинформировать президента Горбачева по окончанию саммита о его результатах. Первоначальная реакция США не выглядела восторженной, отчасти, я думаю, из-за их желания держать Советский Союз на некотором расстоянии от западных международных организаций до тех пор, пока не появятся реальные доказательства резкого снижения советской военной угрозы.

Прошло всего полгода после предыдущей встречи «семерки» в Париже, повестка дня которой выглядела вполне предсказуемо; по итогам встречи были выпущены экономическая и политическая декларации, в которых не было упоминания о Советском Союзе. События в Китае после подавления протестов на площади Тяньаньмэнь вызвали гораздо более серьезный интерес и дискуссии. Трансформация в странах Восточной Европы уже началась, но никто не мог прогнозировать, с какой скоростью он будет продолжаться и к каким результатам приведет. В этой связи Декларация об отношениях Востока и Запада носила сдержанный характер, ее ключевым моментом было напоминание о том, что Восток и Запад являются военными противниками:

Мы видим все признаки стремления к большей свободе и демократии на Востоке… Мы надеемся, что свобода будет расширяться, а демократия укрепляться и что они после десятилетий военной конфронтации, идеологического антагонизма и недоверия станут основой для развития диалога и сотрудничества… Мы призываем Советское правительство претворить свою новую политику и сделанные заявления в дальнейшие конкретные действия в стране и за рубежом. Военная нестабильность, благоприятствующая Советскому Союзу как в Европе, так и в Азии, остается объективной угрозой для каждого из нас. Поэтому наши правительства должны продолжать проявлять бдительность и поддерживать мощь наших стран. В обозримом будущем для каждого из нас в рамках существующих альянсов нет другого варианта, кроме как придерживаться стратегии сдерживания, основанной на сочетании оптимальных и эффективных ядерных и обычных вооруженных сил.

Хотя еще рано было говорить о победе демократических сил в странах Восточной Европы, «семерка» выделила «лидеров», Польшу и Венгрию, пообещав им моральную и экономическую поддержку. Более того, в Декларации звучит прямой призыв к Парижскому клубу кредиторов пойти на реструктуризацию внешнего долга Польши и к МВФ о скорейшем завершении переговоров о программе поддержки экономических реформ в этой стране, хотя в это время в стране нет правительства и нет никакой программы экономических реформ:

Мы поддерживаем процесс реформ, идущих в Польше и Венгрии. Мы отдаем себе отчет в том, что политические изменения в этих странах будет трудно поддерживать без экономического прогресса… Каждый из нас разрабатывает определенные инициативы, направленные на поощрение экономических реформ, содействие повышению конкурентоспособности экономик и создание новых возможностей для торговли… Что касается согласованной поддержки реформ в Польше и Венгрии, мы планируем провести встречу со всеми заинтересованными странами, которая состоится в ближайшие несколько недель… Мы поддерживаем скорейшее завершение переговоров между МВФ и Польшей… Мы готовы поддержать в Парижском клубе скорейший пересмотр сроков погашения польского долга на гибких условиях.

В отличие от Польши, для Советского Союза и его экономических проблем в декларациях по итогам Парижского саммита места не нашлось, советский лидер Михаил Горбачев обратился с письмом к президенту Франции как к хозяину встречи. Письмо было написано витиеватым дипломатическим языком и не содержало ни описания изменений, происходящих в СССР, ни рассказа о проблемах советской экономики. Обращение советского президента в экономической части можно было трактовать как предложение о полномасштабном партнерстве, хотя в чем оно могло состоять, не говорилось:

Говоря об экономической безопасности, мы имеем в виду прежде всего формирование основ для стабильного, неидеологизированного и взаимовыгодного сотворчества и совместного развития.Как и другие страны, Советский Союз стремится выполнить задачу по адаптации национальной экономики к возникающей новой структуре международного разделения труда. Наша перестройка неразрывно связана с политикой, нацеленной на полное и всестороннее участие в мировой экономике. Эта цель, являющаяся составной частью современного политического курса, в равной степени определена нашими экономическими интересами. Очевидно, что остальной мир только выиграет от открытия для мировой экономики такого рынка, как рынок СССР. Разумеется, взаимная выгода предполагает взаимную ответственность и уважение прав всех участников международных экономических отношений.

В этой связи позиция «семерки» по отношению к СССР, декларированная президентом Франции Миттераном на заключительной пресс-конференции, не давала намеков на то, что отношения Востока и Запада могут радикально измениться. Советскому Союзу нужно пройти длинный путь, чтобы отношение к нему изменилось:

Вопрос: Господин президент, какими вы видите отношения между Востоком и Западом, в частности с Советским Союзом, после саммита? <…> Какова была реакция участников саммита на письмо, направленное президентом Горбачевым?
Президент: Саммит не изменил коренным образом характер отношений между Советским Союзом и участниками саммита. Это и не было целью саммита. …Это письмо не требует коллективного ответа. Наша повестка дня и так была чрезвычайно насыщенной, поэтому Саммит Арки не ответил г-ну Горбачеву… Мы надеемся, что попытка демократизации в Советском Союзе увенчается успехом. …Но существует много аспектов данной ситуации: экономические, политические, военные и другие значительные изменения должны быть осуществлены, особенно в области разоружения, прежде чем можно будет делать какие-либо общие выводы.
Вопрос: Кажется ли вам возможным, что он может когда-нибудь принять участие в саммите, подобном тому, который только что завершился здесь, в Арке?
Президент: Советский Союз — это очень большая страна, которая играет значительную роль в мире. Он представляет одну из двух величайших военных держав планеты, поэтому его роль является первостепенной… Страны, объединившиеся в рамках «семерки», — это страны, основой которых является демократия, подкрепленная соответствующими институтами, демократическими институтами… Страны, которые только развиваются в направлении демократии, еще не определили для себя правила демократического бытия в той же степени, в какой мы сформировали наши, путем создания институтов и практик, поскольку это не то, что написано, а то, что сделано. При всем моем необыкновенном увлечении эволюцией Советского Союза в области политической этики, мы не все находимся в той же точке; это не так.

Доверяй, но проверяй

Такая позиция вряд ли может удивлять. Последний военный конфликт периода холодной войны был еще у всех в памяти: за пять месяцев до саммита «семерки» в Париже, в середине февраля 1989 года, Советский Союз вывел свои войска из Афганистана, прекратив оккупацию страны, продолжавшуюся девять лет. Демократические изменения в Советском Союзе, триггером которых стал первый Съезд народных депутатов СССР, только начинались и не привели к изменению политической конструкции страны. Советский Союз продолжал тратить более 10% ВВП на нужды военного комплекса, а до подписания договора с США об ограничении стратегических наступательных вооружений оставалось еще более двух лет.Ближайшие помощники президента Буша не скрывали своего скептического отношения к новому советскому лидеру, считая его убежденным сторонником коммунистической идеологии, чьи действия направлены на укрепление советской военной мощи и влияния в мире. Поверить в то, что Горбачев находится в мучительном поиске и с каждым днем уходит все дальше от взглядов, с которыми он пришел во власть в 1985 году, американские политики не могли или не хотели. Так, в то время министр обороны Чейни откровенно называл Горбачева «марксистом», опираясь на разговор с ним двухлетней давности:

Я познакомился с Горбачевым [в 1987 году], когда он прибыл с государственным визитом в годы правления Рейгана. Мы вступили с Горбачевым в дебаты — это был еще самый разгар горбачевской эпохи в экономической политике. Мы спросили его, нет ли уроков, которые русские могли бы извлечь из опыта азиатских «тигров», Тайваня, Сингапура и Кореи, которые сделали так много для обновления своих экономик, роста и стремительного взлета. То, что мы получили в ответ, было абсолютным, полным, стопроцентным марксистским бредом. Знаете, все сводилось к тому, что есть эксплуататоры, которые их эксплуатируют, эксплуатируют народные массы. Я к тому, что у этого человека не было ни малейшего понятия о том, что делать с экономикой, кроме как пытаться заставить коммунизм работать.

Генерал Скоукрофт также не скрывал своего недоверия к словам и обещаниям Михаила Горбачева, считая, что советский лидер не меняет сущности политической системы, построенной на страхе и репрессиях. Горбачев, по мнению Скоукрофта, хотел потепления в отношениях с Западом для того, чтобы советская экономика получила время на перестройку и через некоторое время могла бы обеспечить резкое усиление военной мощи Советского Союза:

…К тому времени, когда мы пришли в офис, такие важные люди, как Мэгги Тэтчер и ряд представителей администрации Рейгана, говорили: «Холодная война закончилась». Я сказал: «Холодная война не закончилась. Все признаки холодной войны сохраняются. Единственное, что изменилось, — это риторика…» Европа тешила себя мыслью, что вот он, новый человек, что холодная война окончена, несмотря на то что на самом деле ничего фундаментального не произошло и конечным результатом — если мои худшие опасения оправдаются — будет то, что мы в одностороннем порядке расформируем оборону времен холодной войны, в то время как Горбачев будет перестраивать разваливающуюся советскую экономику, чтобы она стала более эффективной. И однажды утром мы проснемся с обновленным Советским Союзом и разрушенным Западом. Я считал, что это как раз то, чего мы должны остерегаться… Горбачев никогда не проявлял интереса к преобразованию Советского Союза. Он смог сделать только одно. Он покончил с террором как инструментом, который был движущей силой Советского Союза…

Скептическое отношение к советскому лидеру, его заявлениям и действиям сохранялось у помощника президента по нацбезопасности до самых последних дней пребывания Горбачева в Кремле, и, несомненно, это оказывало существенное влияние на позицию президента Буша и влияло на те решения, которые он принимал: «После государственного переворота… Горбачев вернулся из Крыма и выступил в защиту коммунистической партии… Я не думаю, что президент Буш полностью разделял мои взгляды, но он их внимательно слушал, и я думаю, что это повлияло на то, как мы действовали на ранних этапах».
Не нужно забывать, что Восток и Запад в это время существовали как раздельные экономические системы. После окончания Второй мировой войны и отказа Сталина от участия стран Восточной Европы в «плане Маршалла» Советский Союз построил изолированную экономическую систему, СЭВ, которая была в целом самодостаточна и не заинтересована в активных торговых связях с Западом. Страны СЭВ нуждались в западных технологиях, что выливалось в эпизодические покупки крупных индустриальных проектов, использующих импортное оборудование.

Советский Союз начиная с 1970-х годов стал нуждаться в импорте зерна, что сделалось предметом постоянных переговоров с США и Канадой. Была реализована сделка «газ — трубы», которая предусматривала поставки газа из Западной Сибири в Германию по газопроводу, для строительства которого из Германии импортировались трубы большого диаметра. В 1987 году объем торговли Советского Союза с социалистическими странами почти в три раза превышал торговлю с развитыми странами.
Поэтому вряд ли удивительно, что шерпы не очень хорошо понимали процессы, происходившие в Советском Союзе: в каком состоянии находится советская экономика и с какими проблемами она сталкивается. Они откровенно говорили о том, что «семерка» не видит, чем она может помочь Горбачеву. Зато одновременно начинает формироваться набор жестких условий, без выполнения которых СССР не мог рассчитывать на помощь Запада.

Встреча Ельцина и Буша (январь 1992)

Сегодня США и Россия открывают новую эру в своих отношениях

Различия в ожиданиях от встречи вышли на поверхность до ее начала. Сначала президент Буш, выступая в Конгрессе, произнес: «…Коммунизм умер в этом году. <…> По милости Божьей Америка выиграла холодную войну. <…> Теперь мы можем еще больше смотреть в сторону домашних дел и двигаться к исправлению того, что должно быть исправлено». На следующий день, находясь в Лондоне, российский президент заявил, что его не устраивает такая трактовка истории: «Не США, а мы все выиграли холодную войну. Однако нельзя не видеть, что равноправное партнерство будет затруднено, если одна из сторон считает себя победителем, а другую — побежденной».

План Белого дома сработал на сто процентов. Выбор Кэмп-Дэвида, загородной резиденции американского президента, в качестве места встречи, свитеры вместо пиджаков и галстуков изначально придали ей неформальный характер, не предполагающий серьезных переговоров. На общение было выделено два часа, при этом первые 45 минут, когда, по просьбе Бориса Ельцина, президенты говорили один на один, российский лидер использовал для того, чтобы облегчить свою душу: «Я хотел встретиться с вами наедине, господин президент, в надежде, что, будучи полностью откровенным и открытым с вами и разгрузив несколько чрезвычайно чувствительных вопросов, которые я ношу с собой, я смогу начать эту новую эру между нами и между нашими двумя странами без всего этого „багажа“, который лежит у меня на сердце».

Ельцин в подробностях рассказал президенту Бушу о том, как того обманывал Михаил Горбачев. Сначала речь пошла о советской программе разработки биологического оружия, которую Горбачев считал закрытой, но никогда не удосужился проверить это. Ельцин пообещал, что все сотрудники, занимавшиеся этой программой, будут переведены на работу в разные города страны, руководители программы будут уволены, а сама программа будет полностью закрыта через два с половиной месяца.
Поблагодарив российского президента за откровенность, Джордж Буш решил, что можно переходить к обсуждению той повестки дня, которая была подготовлена его советниками, но на всякий случай спросил: «У тебя есть еще что-то, о чем ты хочешь поговорить?» Оказалось, что да.

Вторая тема касалась тактического ядерного оружия. Российский президент рассказал, что Горбачев не имел полной информации по этому вопросу и в переговорах с Джорджем Бушем называл общее количество зарядов — 30 тысяч. После визита на Черноморский флот непосредственно перед отъездом из Москвы, сказал он, выяснилось, что общее число таких зарядов составляет 35 тысяч.
Джордж Буш снова решил, что можно переходить к обсуждению подготовленной повестки дня, но — снова на всякий случай — уточнил: «У тебя есть еще что-то, о чем ты хочешь поговорить?» Оказалось, что да.
Напоследок Борис Ельцин рассказал о том, как советские военные обдурили Горбачева, когда тот решил сократить численность Вооруженных сил на 700 тысяч человек. В своих расчетах военные показали советскому президенту заниженную численность армии (три миллиона против фактических трех с половиной), что делало сокращение менее значимым. Ельцин пообещал, что проводимое им сокращение будет более серьезным, после чего численность армии снизится до 2,5 миллиона человек.

Не давая президенту Бушу возможности отреагировать, Ельцин перешел к внутренним проблемам и поблагодарил собеседника за финансовую помощь в период реформ. Президент США решил, что сейчас на него обрушится запрос о крупном пакете помощи, и начал заранее обосновывать свой отказ: «Вы знаете, что мне трудно все это делать, учитывая те экономические условия, которые сейчас переживают наши граждане». Но оказалось, что Ельцин решил не просить о помощи, о чем на пресс-конференции после встречи заявил так: «Я приехал сюда не для того, чтобы протянуть руку и попросить о помощи». Российский президент всего лишь хотел сказать, что ему не нравится слово «помощь», и он предпочел бы слышать «поддержка», «сотрудничество» и другие похожие слова.

Как это часто бывает, встреча делегаций в полном составе была менее содержательной, и американские политики сразу же направили ее в правильное русло. На этот раз в роли «дирижера» выступил министр обороны Ричард Чейни, сразу же подбросивший Борису Ельцину наживку, которую тот с радостью проглотил: «Мы в Пентагоне очень заинтересованы в стратегических и конвенциональных инициативах президента Ельцина касательно стратегических и обычных вооружений. Мы с нетерпением ждем возможности обсудить сокращение стратегических вооружений».

Российский президент с удовольствием рассказал о своих предложениях по сокращению стратегических вооружений, отметив: «…наши инициативы очень близки друг к другу». После этого он перешел к идее создания глобальной защиты от нападения из космоса на основе советских/российских разработок с возможностью задействования в таком проекте 2000 российских ученых-ядерщиков, «которые сегодня ищут работу». И напоследок вспомнил еще одно предложение — проект переработки российского оружейного урана в топливо для атомных электростанций (впоследствии реализованный и получивший название ВОУ-НОУ).

Последняя идея показалась привлекательной президенту Бушу, и практически все оставшееся время ушло на обсуждение того, как такой проект может быть структурирован, сколько он может стоить и кто может в нем участвовать. «Предлагаю пообедать», — сказал хозяин встречи. И тут случилось самое главное. Видимо, Борис Ельцин осознал, что содержательное общение заканчивается, а его идея о новых отношениях между Россией и США вообще не была затронута.
«Мы по-прежнему противники?» — спросил он.
«Нет, это не так, — решительно ответил президент Буш, глядя на текст подготовленной декларации. — Я обещаю, что подчеркну это на пресс-конференции».
«У вас нет ничего, что говорило бы о том, что мы больше не противники и переходим в разряд союзников», — недовольно пробурчал Ельцин.
«Здесь говорится о дружбе», — бросился на помощь президенту госсекретарь Бейкер.
«Нет, нет. Надо сказать, что мы переходим от противников к союзникам. Это придает новое качество», — настаивал российский президент.
«Мы используем этот переходный язык, потому что не хотим вести себя так, будто все наши проблемы решены», — холодно и жестко завершил дискуссию Джордж Буш.

Нерешенных проблем было действительно много, и все они являлись предметом переговоров и обсуждений на протяжении следующих лет. Но слово «союзники» больше никогда не звучало в разговорах Ельцина и американских президентов. Российский президент, обидевшись на «холодный душ», из гордости не хотел поднимать эту тему, а президенты Буш и Клинтон, похоже, не видели в этом смысла.