Это не воля умершего, а ровно наоборот, его неволя
Издательство Freedom Letters выпустило посмертную биографию Дмитрия Маркова — одного из самых ярких российских фотографов. Книгу написал журналист и писатель Владимир Севриновский, в ней он впервые рассказывает о гомосексуальности Маркова. Прежде об этом знали только его близкие и друзья.
(“Медуза”)
Последний раз оказаться в центре фейсбучного скандала мне приходилось 12 лет назад, и тогда мне казалось, что больше никогда. Оказалось, что казалось.
Когда Владимир Севриновский позвонил мне, чтобы посоветоваться, я честно сказал ему, что думаю, и он процитировал меня в своей книге «Жизнь Дмитрия Маркова».
Вопрос о том, можно ли говорить о сексуальной ориентации тех, кто сам о ней публично не говорил, а теперь уже больше не с нами, — это важный этический вопрос.
Есть очевидные аргументы «против»: уважение к воле умершего, репутация семьи и связанные с ней практические вопросы, довольно размытое понятие памяти о человеке и уважения к ней. Но я предлагаю внимательнее на них посмотреть.
Есть также очевидные аргументы «за» аутинг: общественный и научный интерес, но не только. История культуры строится на исследовании жизни тех, кто её создаёт, на поиске правды о них, на поиске смысла. История (тем более искусства) и герменевтика вообще не церемонятся с тайнами — это такие науки. Искать правду об историческом персонаже, а также пытаться его понять невозможно, если исследователь пойдёт к родственникам осведомляться, чего они там стесняются и что им помешает продавать книги умершего в России. Это — что касается вопроса научного интереса.
Действительно, как точно заметила Аня, мы не имеем доступа, например, к письмам Бродского, но в целом научная практика такова: учёный не должен знать страха и упрёка в исследовании биографии. Другая моя подруга Маша явно меня не одобряет, но прекрасно восемь лет назад работала над нашим «Проектом 1917», который целиком состоял из опубликованных писем и дневников, и радовалась этой работе, вряд ли задумываясь, кто из героев давал своё согласие на их публикацию. Теперь же публикация даже не дневников, а исследования по рассказам друзей и открытым данным вызывает у Маши и других гадливость. Давайте внимательнее посмотрим на это чувство.
Простой эксперимент: если мы, слава богу, считаем, что ориентация — это всё-таки не просто секс и гадость, а базовое и не стыдное человеческое качество, как цвет кожи или национальность, — то вот, скажем, криптоевреи. Человек мог скрывать своё еврейство из соображений безопасности во время жизни, но после смерти скрывать факт его еврейства — это антисемитизм, а не уважение.
Если мы твёрдо решили, что в ориентации нет ничего постыдного, то почему именно её посмертное обсуждение вызывает гадливость? Именно гадливость, всё же — сильная эмоция, и она имеет компонент гомофобии.
Пользуясь логикой «он явно не выразил желания говорить про это», следует перестать изучать жизнь и письма Марины Цветаевой, Оскара Уайльда — или, например, кто сейчас займётся наследием Романа Виктюка? Никто из вышеперечисленных публично о себе не заявлял. При этом о целом ряде друзей Романа Григорьевича я тут слова не скажу — они живы, и их право на тайну — базовое право человека. Живого. Живой человек принадлежит себе, мёртвый — истории и культуре, а не родственникам.
Поэтому, например, фонд Оливера Сакса спокойно подпускает исследовательницу к письмам и дневникам врача и писателя, и она выносит оттуда на свет — о ужас — неудобную правду про его подделки в книгах о пациентах, а также про его сексуальную ориентацию, без понимания которой невозможно понять его жизнь (почитайте оригинал в «Нью-Йоркере» или перевод на «Медузе»). Сакс, кстати, разрешения не давал, если что. Как мы оцениваем поступок родных, которые разрешили исследование? Если тоже отрицательно, то давайте снова замерим температуру собственной гомофобии.
Есть также вопрос общественного интереса и пользы. Мне там вменяют — и всем кажется, — что я говорю о Маркове из активистских соображений. Как человек, проживший первые десять лет жизни при совке, я имею прививку от пожертвований чужими личными границами во благо общества — есть в этом что-то от партсобрания. Поэтому я не принимаю обвинений в том, что я заговорил об ориентации Маркова, чтобы дестигматизировать гомосексуальность в целом и в своих личных интересах. Этих обвинений я не принимаю.
Я действительно уверен, что когда сексуальная ориентация перестанет быть постыдной, люди перестанут так много умирать.
Но я в первую очередь думал о светлой памяти и уважении к Дмитрию Маркову, а не об общественном благе. Я абсолютно и на сто процентов уверен, что невозможность говорить о себе — это не воля умершего, а ровно наоборот, его неволя. Ориентация — это не тайный роман, не секретные дела человека. Закрытость человека — это не его выбор, это привнесённый извне, выученный в ходе тяжёлого унижения стыд за себя. И окружающее общество ответственно за этот стыд и закрытость. Именно окружающее общество принуждает человека скрываться — с первых месяцев жизни: от родителей в детстве до почитателей после смерти. Этот стыд — несущая конструкция психики гея (всех несогласных отсылаю почитать «Вельветовую ярость», например).
Мой друг Федя пишет обличительный пост — мол, нельзя такое обсуждать, и родственников надо уважать, и подумать о продаже книг Маркова в России. Мне кажется, что думать надо не про стыд родственников (который когда-то, кстати, и был для героя источником ненависти к себе) и тем более не про продажи книг.
Поэтому тут самое главное: я абсолютно уверен, что наша ответственность и наше проявление уважения и любви к человеку как раз в том, чтобы не продолжать этот стыд.
Уважение к памяти Дмитрия Маркова для меня именно в том, чтобы перестать стыдливо молчать о том, что он был геем. Перестать делать вид, что в его жизни были стыдные пятна, которые надо отбелить, — это и есть дань уважения. Буквально: спи спокойно, дорогой мастер, мы тобой гордимся и любим без фигур умолчания и без «но», целиком. А кому тут склизко и гадко — я бы предложил внимательнее всмотреться в эту свою гадливость.