Если я доживу до глубокой старости, смогу воссоздать тот день едва ли не поминутно
Черное кресло, клетчатый плед. Даже спустя много лет, когда и если я доживу до глубокой старости, смогу воссоздать тот день едва ли не поминутно.
Вышло как обычно, как повелось у русских — я долго прокрастинировал и не мог из себя выдавить ни строчки сценария к фильму, а потом мобилизовался и поднажал, да так поднажал, что две ночи и два дня подряд сидел перед монитором с широко открытыми от кофе глазами и правил сценарий.
На утро — кажется, в девять или на час позже — должен был явится монтажер. Время без чего-то четыре. Я ставлю последнюю точку в сценарии, беру клетчатый плед и, как кот, извиваюсь в запятую на черном кресле. Но уснуть не могу — сердце молотится, точно в кофемолке, я продолжаю перебирать в голове варианты, как улучшить уже готовый сценарий. Чтобы переключить мозг и отвлечься, открываю в телефоне книгу Вольфрама Эйленбергера о четырех великих философах 20 столетия (Хайдеггер, Витгенштейн, Беньямин и Кассирер). Я всегда, когда читаю, делаю заметки. Вот и сейчас в моем телефоне за 24 февраля можно найти такую:
Подлинную основу метафизической сущности человека он <Хайдеггер> видит в чувстве ужаса. Точнее, ужаса, который охватывает индивида, когда он полностью осознает конечность своего существования. Опосредованное ужасом знание о собственной конечности, определяющее человека как «брошенное в мир присутствие» (Dasein), ставит перед ним задачу использовать и постичь собственные бытийные возможности. <…> Настоящая роль философии состоит как раз в том, чтобы держать человека открытым для истинных бездн ужаса, освобождая его, таким образом, в подлинном смысле.
В четыре с чем-то утра бездна ужаса открылась и мне. Но не философ Хайдеггер передо мною ее разверз, а Владимир Путин. Ракетные обстрелы Киева, Одессы и Днепра, вереницы танков едут по полям Херсонщины. Никаких цветов — только паника и ужас на лицах встречающих. В память врезалось видео из Мелитополя, на котором супружеская пара — он в костюме, она в платье, оба уже немолодые, чуть нетрезвые, видно, отмечали какой-то юбилей, может, сколько-то лет супружеской жизни, — так вот, эта супружеская пара подходит к танкистам, и он так по-отечески начинает их ругать: вы кого приехали захватывать, я сам русский, всю жизнь здесь прожил, и никто меня не ущемлял; мужики, поезжайте лучше-ка домой, к семьям, к родным, шо вы забыли? А жена его дергает за руку и отводит: Володя, угомонись, прошу, угомонись, пойдем отсюда!
И сколько таких видео нам еще предстоит увидеть! И чем дальше продвигалась российская военная техника, тем страшнее кадры мы видели.
Война еще никому не приносила счастья. Любая война, какими бы целями она ни прикрывалась, — это горе. Горе плачущих над своими детьми матерей, горе детей, оставшихся без родителей, горе жен, чьих мужей бросили умирать в окопы. Те из них, кто вернутся оттуда, навсегда останутся с поломанной и не подлежащей восстановлению психикой. Война — это насилие не только физическое, но и психологическое. Миллионы покинувших свои дома беженцев, чьи дома и города оказались полностью разрушены, и они вынуждены заново учиться жить в новых для себя странах.
Осознание человеком конечности существования, по мысли Хайдеггера, ставит перед ним задачу постичь собственные бытийные возможности. Сущее, которое единственное среди прочих сущих способно понимать бытие (пресловутый Дазайн).
Книжку, кстати, ту я так и не дочитал. Но не потому, что плохая, напротив, очень хорошая. Просто после 24 февраля в течении почти целого года я читал только новости. Таких, как я, знаю, много. И мы все тоже люди с покалеченной психикой.

