Эйнштейн нам относительность открыл – Эпштейн осуществил ее на деле
Двадцатый век в сознании людском
С теперешним, отнюдь не столь идейным,
Соотнесется как аршин с вершком
Или сивуха с марочным портвейном,
Как Блок – с моим теперешним стишком,
А если прямо – как Эпштейн с Эйнштейном.
Сегодня мир предстал во всей красе:
Корыстен, разобщен, опошлен, тесен.
Тогда Эйнштейна обсуждали все –
Сейчас он никому не интересен.
Тогда Камю писал о нем эссе –
А об Эпштейне пишет Маша Гессен.
Век двадцать первый душен и бескрыл.
Его вожди погрязли в беспределе.
Эйнштейн нам относительность открыл –
Эпштейн осуществил ее на деле,
Но не среди небесных тел и сил,
А между ног любой фотомодели.
Я не пойму Эйнштейна, хоть помру.
Но и Эпштейна и его Лолиту,
Известную как Дрокова в миру, –
Мне не постичь, как лунную орбиту.
Эйнштейн открыл нам черную дыру.
Эпштейн в нее засунул всю элиту.
Эйнштейн нам мир как тайну предъявил.
Эпштейн нам предъявил другую тайну –
Он вывернул испод роскошных вилл –
И мы узрели Нага и Нагайну.
Двадцатый век Россию обелил.
Теперь она разбилась об Украйну.
Да! Двадцать первый если чем хорош,
То тем, что изменил людской обычай:
Он показал, как некогда Гаврош,
Величье малых, нищету величий –
И сверхдержава стоит медный грош,
И рушится орел под хохот птичий.
Сто лет спустя я снова эмигрант –
Без пошлостей, запоев, ностальгии:
И Ленин не ахти какой гигант,
Но нынешние все-таки другие.
Вас здорово приплющил ваш гарант,
Сограждане мои недорогие.
Век миновал, но снова я еврей,
Описанный у Бабеля в «Гедали», –
Сорвавшийся с российских якорей;
Нас различают, в сущности, детали –
Тогда меня убили бы скорей,
Но перед этим все-таки читали.