Что такое участие и где проходит его граница для каждого из нас
Trigger Warning: сво, расцинковка, война, участие в войне. Берегите своё душевное здоровье, не будьте как я.
Мне недавно прислали обсуждение одного из моих постов (убедительная просьба: не надо мне ничего присылать, а сама найду всё, что мне нужно), где говорилось: женщины и так потеряли близких, а бессердечная Рупасова называет их оплотом войны.
И это очень важная тема, из-за которой уже ломалось и будет сломано несчетное количество копий: что такое участие и где проходит его граница для каждого из нас.
Не говоря уже о том, что я не называла семьи «героев» – оплотом войны. Я называла их участниками войны второго ряда.
Женщины, потерявшие близких на сво, действительно несчастны. Не все, но очень многие. Часто они зависят от решений, которые они не принимали.
Втихую на фронт сбегают не только восемнадцатилетние дураки, но и взрослые мужики 30-60 лет. Сбегали, точнее. Они уже год как закончились, если судить по чатам, которые я читаю (в совокупности там состоит 300к участниц).
Мужчины либо уходили молча, либо сообщали семьям о своем решении уже после подписания контракта. Таких свидетельств у меня десятки.
И тем не менее, чаще всего контракт – это семейное решение. Государство предлагает контракт не только индивидууму, не мужчине как физическому телу, но и семье как социальной и эмоциональной общности.
Семья вербуется целиком. Наверное, у экономистов или психологов есть название для ситуации, когда семья принимает решение на уровне: нам надо закрыть кредиты, купить детям квартиры, вырастить детей, списать ипотеку в случае гибели бойца, получить льготы для всех членов семьи на поколение вперед и назад, как нам распределить риск между жизнью мужчины и благополучием всех остальных.
Мне очень жаль, но в таких ситуациях участие в сво начинается не с военкомата, а с домашних разговоров, скандалов и конфликтов.
Далее мужчина уезжает в учебку, потом на фронт, в среднем, через два месяца он пропадает без вести, месяцев через 6-8 его хоронят.
Все это время в тылу происходит война второго ряда, то есть то, что и как проживает семья бойца в результате принятого решения.
Сначала женщины тревожатся из-за того, что мужчина не звонит из учебки, потом он уходит на первое боевое задание и часто на нем и пропадает, потом семья не может получить никакой информации о его статусе, потом выясняется, что он б/п, и начинаются совершенно бесплодные многомесячные поиски, ожидание может длиться годами. Потом опознание, похороны.
Параллельно с этим ведется борьба с бюрократией и бухгалтерией войны, сбор справок, приставы, банки, выбивание выплат и пособий на детей и на себя, потом оформление льгот и пенсий и т.д.
Важно понимать, что посмертные выплаты предназначены именно семье погибшего. Они не входят в наследственную массу и распределяются между прямыми родственниками.
Эти суммы за покойника – 5, 5,3 и 3,6 млн – являются морально неоднозначными не только для сообществ, где живут семьи бойцов, но так же и для самих семей. Именно поэтому семьи слышат: «Мы вас туда не посылали». Люди вокруг не слепые, они видят сделку и не хотят платить этим семьям сверх положенного. Деньги – да, уважение – нет.
Поэтому семьям так важна идея подвига и героизма. Все, ушедшие на сво, герои. Все они совершили подвиг. Все они ушли не из-за денег, все отдали жизнь за Родину, за мирное небо над головой, за трусов-мужчин, которые на сво не пошли.
Так и выходит, что мужчины обеспечивают войну своими телами, а их семьи обеспечивают социальную устойчивость войны в тылу.
Добавлю рамку: для простого российского обывателя и его семьи участие в войне и смерть на сво – это пространство выбора.
У мирных украинцев такого выбора нет, их уничтожают просто по факту проживания на своей земле.