Что случилось с нами?
Когда после Второй Мировой люди искали ответ на вопрос, что же случилось с немцами, как высококультурная нация могла дойти до такого, они обрекли себя и нас на нелучшее будущее. Пока неясно, насколько нелучшее, и очень хочется, чтобы наиболее страшные ожидания не оправдались. Спрашивать надо было: что случилось с нами? Со всеми людьми в разных странах к 1914 году. Почему стремительно глобализовавшееся и как никогда благополучное человечество позволило своим государствам втянуть себя в роковую войну.
То, что нацистская пропаганда проделала с массовым сознанием несправедливо униженных и во всём обвинённых немцев, ещё раньше проделала американская пропаганда с американцами. Когда убедила весь народ ввязаться в европейскую войну. Что было сделать значительно труднее на совершенно безмятежном фоне американской действительности начала 20 века, отделённой от националистических проблем Европы не только океаном, но и принципиально иного рода идентичностью. И тем не менее, пропаганде удалось внушить американцам, что у них за океаном есть совершенно нечеловеческого свойства враги, а угроза буквально нависает над всем, что им свято и дорого.
При взгляде на некоторые периоды истории может показаться, что в какой-то момент люди словно вдруг массово сходят с ума. Как будто таинственный мозговой вирус, ураганно распространяясь, всех поражает и вынуждает всё разрушить, погибая в неистовом самоистреблении. Потом, через годы, вспоминая довоенное прошлое, люди почти никогда не могут себе ответить, зачем началась и кому нужна была эта война. Даже отдавая себе отчёт, что тот, довоенный мир, был гораздо лучше, и воевать на самом деле никто из них не хотел. Что ненависть к врагу появилась позже. Но уже навсегда. И после трудно отодвинуть её из травмированного потерями сознания, отказываясь от усвоенных ответов о виновниках войны и её причинах.
Первую Мировую войну, повернувшую весь мир в иное русло, породил европейский национализм. Тот самый, которым немецкий школьный учитель, по словам Оскара Пешеля, превратил подрастающих немецких мальчиков в патриотов и воинов государства. И не только немецкий — тем же занимались все национальные просветители и воспитатели. Каждый говорил о национальном духе, подавляемом имперскими соседями и инородцами. Кто-то работал, как немцы, на опережение, подавая другим пример, кто-то запаздывал, но зато уже мог использовать чужой возрастающий национализм как аргумент, требующий противостояния и противодействия. К выстрелу Гаврилы Принципа в умах поколений была проделана большая работа. Инсталлировавшая в сознание ценность собственного национального государства как основную и определяющую. Национальным элитам — главным выгодополучателям национального суверенитета — при достижении критической массы носителей идеи достаточно было сказать «фас».
Роль любого государства снижается в отсутствии угроз. Это происходило с конца 19 века, когда становилось всё более очевидно, что лучшее государство — минимальное, не вмешивающееся ни в частную жизнь, ни в индивидуальную деловую активность. Не обязывающее повиноваться самодурству властей и не требующее преданности их сакральным идолам. Позволяющее себя чувствовать более свободным в реализации своих идей и талантов. Американские Штаты явно показывали преимущества такого рода гражданских отношений. Благодаря чему стремительно развивались, богатели и всё активнее высасывали тем из Европы её творческие силы. Это происходило одновременно с ростом в Европе антиимперского национализма, как раз подбрасывавшего своими насильственными методами борьбы необходимые правительствам угрозы.
Правительства традиционно реагировали, подогревая репрессивными действиями процессы этнической самоидентификации. При этом сепаратистские национальные элиты всё активнее рвались на уровень международного представительства — им тоже хотелось, наконец, выступать политическими акторами на равных с имперскими суверенами. За это они обещали больше свобод и прав всем своим, желающим почувствовать себя первосортными гражданами не где-то за океаном, а у себя дома. Ведь стоило же за это побороться с отказывающими тебе в праве на первосортность чужеродными правительствами?
Возможно, исход конфликта этих противоположных тенденций не был предопределён. Возможно, если бы имперские владыки и правительства оказались способными поступиться хотя бы частью своих суверенных установок образца 17 века, то воспаление национальных движений постепенно пошло бы на спад. Большинство во всех национальных провинциях вполне удовлетворилось бы расширением гражданских свобод и отменой всякого рода ограничений, позволяющими не искать лучшей жизни ни за океаном, ни в увлечении модными идеями. С этим последовал бы заметный экономический рост, европейские страны по его темпам вышли бы на один трек со Штатами. И лет через 10-20 сторонники активной борьбы за национальные государства уже не набирали бы критической массы. А предложение правительств повоевать за чью-то свободу и справедливость не нашло бы никакой поддержки в народных массах и, скорее всего, никогда не было бы сделано правительствами, хорошо понимающими свою неспособность мобилизовать на войну свободных людей.
Но в этом-то всё дело. Что им было выгоднее мобилизовать, пока можешь, чтобы не дождаться встречного отказа оплачивать налогами и жизнями необходимую только правящим властям войну за суверенитет. Сделав войну непреходящей угрозой — особенно там, где её прежде не было — можно увеличивать налоги под военный бюджет, укрепляя государство и веру граждан в его оборонительную необходимость.
Если вам показалось, что сложившаяся в мире к началу второго десятилетия прошлого века ситуация вам что-то напоминает, то учтите, что все несовпадения в истории тоже неслучайны.