Четыре года войны и трансформация либерального дискурса в России
За четыре года войны стало отчётливо видно, что дискурс части российских либералов, как внутри страны, так и в эмиграции, постепенно смещается в сторону частичного принятия интерпретаций, близких к кремлёвским. Речь не о резкой смене убеждений, а о постепенной эволюции объяснений причин войны, позволяющей сохранить идентификацию со своей группой – «россиянами». Ключевую роль здесь, вероятно, играет фактор идентичности и стремление оставаться «со своими», исходя из негласной установки о том, что «мы, россияне, не можем во всём быть неправы».
Стадии адаптации нарратива
1. Отрицание вероятности войны. Война кажется невозможной: Путин блефует, предупреждения западной разведки – преувеличение или информационное давление.
2. Ожидание общественного сопротивления. После начала войны возникает шок и ожидание, что российское общество возмутится, выступит против и остановит происходящее.
3. Персонализация ответственности. Когда массового сопротивления не происходит, война начинает объясняться как исключительно решение Путина, не связанное с обществом.
4. Общество как жертва. Отсутствие протестов объясняется полной беспомощностью общества: россияне против войны, но запуганы, атомизированы и лишены возможности влиять на происходящее.
5. Отрицание неудобных данных. Социологические опросы отвергаются как недостоверные. Появляется представление о «скрытом антивоенном большинстве», существование которого подтверждается неким уникальным личным опытом, но не эмпирическими данными.
6. Смещение фокуса на внешних акторов. Если общество ни за что не отвечает, а война идет – то кто в ответе? Внимание постепенно переносится на Запад: санкции и ограничения начинают трактоваться как направленные против россиян, а не против режима/войны.
7. Ложная эквивалентность. Появляется язык морального уравнивания: «ошибаются все стороны», «эскалация взаимная», конфликт начинает описываться как результат действий многих акторов.
8. Перенос ответственности за продолжение войны. Возникает аргумент, что война могла бы завершиться быстрее без сопротивления Украины и поддержки Запада.
9. Рационализация. Конфликт объясняется как частично спровоцированный Западом/Украиной или исторически неизбежный (“да, мы напали, но … они вынудили”) – тезис, заметно сближающийся с официальным российским нарративом.
Так происходит сближение с кремлёвскими объяснениями, но не через резкую смену убеждений, а через бессознательную попытку сохранить идентификацию с собственной группой (как побочный продукт coping).
Эту динамику можно объяснить через механизм identity-protective cognition, то есть склонность интерпретировать реальность так, чтобы сохранялся позитивный образ собственной группы (Kahan et al. 2007). Социальные группы часто стремятся сохранить позитивную идентичность, смещая ответственность на других акторов и представляя себя ограниченными обстоятельствами и лишёнными способности влиять на события. В российском случае, по мере того как реальность опровергала первоначальные ожидания (массовых протестов, сопротивления войне со стороны россиян или быстрого кризиса режима), менялись не базовые представления о своей идентичности, а объяснительные рамки. То есть, исходное допущение, что россияне против войны, сохранялось, а возникающие расхождения с реальностью интерпретировались иначе: “опросы врут”, “общество беспомощно”, “вся ответственность за войну – на внешних акторах”.
В рамках этого нарратива особенно заметен акцент на бессубъектности российского общества. Путин выступает как инициатор войны, Запад всё чаще наделяется ответственностью за её продолжение, тогда как российское общество описывается как практически лишённое способности влиять на происходящее. Вопрос о том, могли ли россияне хоть как-то изменить ход событий, вообще не ставится!! В результате формируется нарратив, который позволяет одновременно признать факт войны и минимизировать степень коллективной вовлечённости россиян. Со временем такая логика облегчает сближение с близкими к кремлёвским нарративами.
P.S. Это не единственный способ работы с коллективной травмой. Более продуктивный путь заключается в формировании нового группового нарратива, который признаёт совершённые преступления и использует их как точку отсчёта для осмысления возможности иного поведения. Но, увы, российское либеральное сообщество оказалось неспособным не то что его выработать, а хотя бы задуматься об этом, что во многом делает российскую катастрофу непоправимой.