Бурлаки возвращаются домой. И задают неудобные вопросы
Знаменитые репинские «Бурлаки на Волге» приехали в Самару – туда, где родился замысел картины. Будущий председатель гордумы Сергей Рязанов торжественно объявил о возвращении шедевра, но кажется, его спичрайтеры слегка переписали историю под политическую конъюнктуру
«В Самару приехала картина, которую знает каждый со школьной скамьи – «Бурлаки на Волге» Репина», – радостно сообщил в своем телеграм-канале Сергей Рязанов, который скоро займет кресло председателя самарской гордумы. Далее следует вполне ожидаемый набор патриотических штампов о «силе духа», «тяжелом труде» и «размышлениях о судьбе народа».
Проблема в том, что история имеет привычку вставать поперек красивых политических нарративов.
Начнем с того, что именно «потрясло» Репина. Художник был поражен зрелищем «впряжённых в лямку людей – грязных, оборванных и резко контрастирующих с нарядной публикой». Это был не эстетический восторг от русской аутентичности, а социальный шок от вопиющего неравенства.
Критик Владимир Стасов прямо писал о смелом погружении Репина «во всю глубину народной жизни, народных интересов, народной щемящей действительности».
Летом 1870 года Репин действительно приехал в село Ширяево под Самарой – не за пасторальными пейзажами, а чтобы понять, кто эти люди, обреченные на «каторжный труд», как называл его сам художник. То, что он увидел, мало походило на воспевание трудового героизма.
«Из-за нужды и плохих урожаев в бурлаки иногда шли крестьяне, но в основном такой работой занимались бродяги и бездомные», – констатируют историки. Часто это были люди, потерявшие хозяйство, не нашедшие себе места в жизни. Царский чиновник Вернадский после командировки докладывал министру: «Бурлачеством занимаются только из нужды и притом те, которые не выучены иному ремеслу… Бурлак заменяет собою лошадь или вола и вообще может быть поставлен в категорию тяглового скота».
Романтики в этом деле было мало. Спали на песке, «редко у кого было что подстелить, в лучшем случае кусок рогожи». Риски – колоссальные: «прохождение порогов было очень рискованно и не обходилось без человеческих жертв». Недаром современное выражение «тянуть лямку» означает изнурительный, безысходный труд.
Каждый из одиннадцати героев репинского полотна – это реальный человек со своей драмой. Канин, например, – расстриженный священник, который уже десять лет водил бурлацкие артели. Илька-моряк – озлобленный на весь мир. Ларька – подросток, еще не привыкший к «каторжному труду», его «кожа не такая загорелая и грубая, как у других».
Социальная механика оказывается удивительно устойчивой во времени. Те, кто «из нужды» шел в бурлаки в XIX веке, и те, кто по тем же причинам отправляется сегодня туда, где платят за риск, движимы схожими мотивами – когда особого выбора нет, человек готов рисковать здоровьем и жизнью за относительно неплохой заработок.
Может, именно поэтому репинские бурлаки так актуальны? В действительности, они возвращаются в Самару не как «символ силы духа», а как неудобное зеркало, которое показывает: мало что изменилось в механизмах, заставляющих людей «тянуть лямку».
«Это символ силы духа, тяжелого труда и размышлений о судьбе народа», – пишет Рязанов. Тонко подмечено насчет размышлений – художникам действительно удобнее философствовать. А вот политикам положено заниматься не символами, а реальными проблемами тех, кто сегодня идет «в лямку» из той же безысходности.
Федор Достоевский в «Дневнике писателя» подметил главное достоинство полотна – «полное отсутствие социального обличения». Репин просто показал людей – без идеологических выводов и политических призывов. Возможно, в этом и секрет долговечности его искусства: он не учил, что думать, а давал материал для размышлений.
Спичрайтеры Рязанова, кажется, хотели как лучше – превратить социальную критику в удобный патриотический нарратив. Но великое искусство плохо поддается политической конъюнктуре. «Бурлаки» вернулись в родные края не для того, чтобы украшать агитационные посты, а чтобы напоминать о вопросах, на которые до сих пор нет хороших ответов.