Бодайбо
Больше недели жители Бодайбо живут без тепла и воды. На фоне пятидесятиградусных морозов там перемерз водопровод, и колом встала половина котельных. В таких местах не говорят аномальные или экстремальные холода – там говорят «минус давит». И на днях, увидев обращение мэра Бодайбо Евгения Юмашева – люди добрые, мол, приютите у себя тех, кто остался без тепла и света, – поймал себя на странном, почти радостном удивлении: он еще на месте. Он все еще жив. Он вообще существует. Мне казалось, таких, как он, случайно угодивших во власть, система перемалывает первыми.
Бодайбо для меня – не абстрактная точка на карте и не строчка в новостной ленте. Бодайбо – это самая продолжительная моя командировка в «Профессии-репортер» и одна из самых последних – уже перед согласованным переходом к Марианне Максимовской в 2012 году. И уж точно эта поездка была самая запоминающаяся в моей репортерской биографии.
Мы прилетели снимать незаконную добычу золота. Не знаю, как сейчас, но тогда из Иркутска в Бодайбо можно было попасть сугубо по воздуху. Нас было трое: я, оператор и еще один автор Денис. Летели на древнем кукурузнике, который выглядел так, будто его собирали из воспоминаний о советской авиации. Аэропорт оказался не столько строением, сколько временным укрытием от неба – сарай, приспособленный для приема случайных авантюристов, вроде нас. Доски его потемнели от холода, ветра и ожиданий, и казалось, что он стоит здесь давно, еще до первых самолетов и, возможно, переживет последние. На этом фоне особенно вызывающе празднично выглядели припаркованные у входа и начищенные до зеркального блеска «крузаки». Возле машин стояли мужчины – встречающие, молчаливые. Их черепа были такими же глянцевыми, как кузова их автомобилей. Встречая пассажиров со спортивными сумками через плечо, они сосредоточенно молчали – и это молчание было красноречивее любых слов. Город начинался прямо с трапа и без лишних церемоний давал понять: здесь все уже решено, поделено, определено – и хозяин не нуждается в представлении.
На следующий день у меня был день рождения, и мы пошли в местный ночной клуб – не столько праздновать, сколько найти нужные контакты. «Прощупать город», как говорят люди, которые еще в неведении, что город их уже прощупал первым. Был будний день, в клубе – человек десять. К нам подошли две девушки – одна якутской внешности, другая русская, беленькая, – и разговор завязался легко, без лишних предисловий, как это бывает в городах, где никто не строит долгосрочных планов. Мы были беспечны, свободны от обязательств, и потому с какой-то гусарской легкостью приняли приглашение продолжить знакомство у них дома.
Первое, что я увидел, войдя в однокомнатную квартиру, – полицейский китель, небрежно накинутый на компьютерный стул. Испугавшись этого усталого свидетеля чужих тайн, я рефлекторно сделал шаг к выходу. Воображение уже торопливо подкидывало продолжение сцены: сейчас войдет муж, и обстоятельно, без спешки, как положено людям со звериным опытом, будет нас долго и методично убивать, и наша командировка закончится, так и не успев начаться.
Заметив мой отступательный маневр, Ксения – так звали хозяйку квартиры – успокоила: китель, говорит, ее, она из полиции. Как впоследствии выяснилось, не на последней должности.
Пока Денис налаживал знакомство с якуткой – с той особой старательностью, которая не предполагает свидетелей, – я сидел напротив Ксении за кухонным столом. Это был незапланированный вечер откровений. Между нами стояла бутылка коньяку, выполнявшая роль посредника, и я честно, без лишних околичностей рассказал, зачем мы сюда приехали. Наш интерес – золото, воровство, бандиты.
Ксению охватил настоящий ужас. Не служебный – скорее женский, замешанный на интуиции, – на том особом знании, которое не оформляется в рапорты и не нуждается в доказательствах. Это был страх человека, слишком хорошо понимающего, как в этих местах заканчиваются подобные разговоры.
«Весь город под бандитами, — сказала она. — Если начнёте под них копать, вас самих закопают. Будете подснежниками».
Подснежниками в Бодайбо называют работников золотодобычи, которые осенью получают деньги, напиваются в клубе, а потом исчезают – их грабят, убивают и закапывают под первый снег. Весной, когда тайга оттаивает и начинает возвращать взятое, Ксения с коллегами ездят в лесополосу на опознания. У природы здесь своя бухгалтерия: зима принимает, весна выдает.
В девяностые в Бодайбо началась золотая лихорадка: расцвело черное старательство, пошли мелкие серые артели под бандитским патронажем. По скорости внезапных состояний этому району в Сибири не было равных. В нулевые, когда вся золотодобыча оказалась в руках олигархата, бандиты, хоть и ушли в тень, но не растерялись – через рядовых добытчиков они продолжали намывать золото. Тех, которые отказывались работать на бандитов и таскать в трусах слитки, находили по весне в тайге или ниже по течению Витима. Чужака-старателя в Бодайбо, казалось, стремилось обмануть и ограбить все – пока он работал, его стращали старшие бандиты, а когда сезон заканчивался, и у него на руках оказывалась крупная сумма за полгода работы, за ним уже охотилась боевая «пехота» – учащиеся местных ПТУ, которая занималась гоп-стопом. Обманутый, ограбленный, а то и просто не вовремя напившийся и выгнанный с приисков, вахтовик либо становился подснежником, либо, если ему везло, оставался здесь же, оседая бродягой, как осадок после промывки.
Одного такого бедолагу мы нашли в расселенном бараке – без окон, без дверей, – в доме, который государство уже вычеркнуло из всех реестров, а жизнь по забывчивости оставила. Он жил подножным кормом, как зверь, а настойку боярышника запивал водой из мутной лужи. Мы дали ему телефон, чтобы он мог позвонить сестре – последнему свидетелю его прежней жизни. Предложили билет до Иркутска, а оттуда поездом – домой, в Красноярск. Договорились встретиться утром у аэропорта. Но утром он не пришел. Видимо, его жизненный путь был слишком коротким, чтобы с него свернуть.
Бодайбо – самый криминальный город из всех, где мне доводилось бывать. Соперничать с ним мог разве что Нерчинск – место, где прокурор и главный мент ходили на поклон к вору в законе, как к главному источнику легитимности.
В Бодайбо все было устроено похожим образом. По состоянию на 2012 год главным там считался смотрящий по имени Трофим. Перед ним пресмыкались все – менты, мэр и вся местная вертикаль.
«По данным материалов уголовных дел, нелегальный бизнес по обороту драгметаллов в регионе крышевали несколько организованных преступных групп. Наиболее сильной из них — 200 постоянных участников — была ОПГ «Спортсмены», которую возглавлял Трофим Шайдаров (Троха). При этом “Спортсмены” являлись структурным подразделением “Братского” преступного сообщества, лидером которого называли вора в законе Владимира Тюрина (Тюрик).
По приблизительным данным, ежегодно с золотодобывающих предприятий бодайбинского района членами ОПГ похищалось порядка одной тонны природного золота». (Источник)
Идти на встречу с ним Ксения нас отговаривала. Как добросовестный полицейский, все три недели, что мы там провели, она искренне переживала за нашу сохранность, ее одолевали сомнения, что в Москву нам удастся вернуться целыми, а не по частям.
И все равно мы поехали. Трофим прибыл на вызывающе белоснежном Хаммере. Я пришел в китайских очках со скрытой камерой – никаких Google, Meta тогда и в помине не было. Уже после выхода репортажа явно раздосадованный Трофим написал смс с обещанием засунуть эти очки мне в задницу – при первом же удобном случае.
Самое странное случилось потом. Проведя нас по местным качалкам – подвальным норам с запахом подросткового нетерпения, где закалялась «пехота», учащиеся местных ПТУ, – Трофим пригласил в кафе. Там, будто между делом, мы завели разговор о мэре – дескать, было бы неплохо записать с ним интервью. Через Ксению мы уже знали – у Юмашева с Трофимом конфликт, третий месяц он где-то прячется, живет в режиме продленного отпуска, опасаясь, что его убьют. Вбросили – и наблюдаем за реакцией. Выдержав драматическую паузу, Трофим при нас звонит мэру и спокойно так, по-домашнему: «Алло, Юрьич! Тут ребята из Москвы, с НТВ. Поговорить хотят».
Встречу назначили в Иркутске. По дороге у нашего оператора случилась семейная трагедия, и он срочно улетел в Москву. Камеру – огромный бетакам, теперь уже музейный экспонат с ценником в пару миллионов – оставили нам. Снимать мы не умели. Нам на бегу провели беглый инструктаж, показали, куда жать, куда – не жать, и под нашу ответственность вручили камеру.
Поселились мы в той же гостинице, где жил мэр. Такой классический блядушник нулевых: сауна на первом этаже, номера для уединения на втором, закрытый двор, куда регулярно заезжали микроавтобусы с женщинами в юбках короче, чем у Ксении в том ночном клубе, откуда началось наше знакомство с городом.
Интервью вышло огненным. Юмашев говорил прямо, без той казенной слизи, которой обычно смазывают правду государевы люди: власть здесь у бандитов, у него – только фамилия на двери. Полномочий нет, веса нет, защиты – никакой. Он – никто, человек между строк, который боится не столько потерять кресло, сколько просто не дожить до утра. Это было, безусловно, самое откровенное интервью с действующим чиновником за всю мою репортерскую практику.
Вышли покурить во двор. Камеру по инерции прихватили с собой. Положили ее на лавку, расположенную тут же, во внутреннем дворике гостиницы, – и, конечно, забыли. Спохватились уже поздно – лавка была пуста. Пошли на ресепшен, чтобы посмотреть записи с камер наблюдения, но администратор сделала покер-фейс и сказала, что записей, увы, не сохранилось.
Я уже мысленно провел бухгалтерский аудит собственной жизни – сколько лет мне предстоит отрабатывать стоимость этой железяки, бесплатно батрача на НТВ. Поведение девушки все отчетливее выдавало в ней если не соучастницу, то, как минимум, человека, знающего чуть больше простого администратора. Заметив ее нервозность, перешли к тяжелой артиллерии и стали пугать полицией и всероссийским скандалом. Москва, НТВ – это такие слова-маячки, которые в те годы и в тех местах действовали безотказно. Девушка мгновенно поменялась в лице и, отойдя чуть в сторону, стала кому-то звонить.
Минут через десять во двор заехал синий микроавтобус. Без проституток, но с нашей камерой. Притворно улыбнувшись, водитель-сутенер пожурил нас за беспечность – мол, не стоило вот так без пригляда оставлять камеру, могли ведь и по-настоящему украсть, а я всего лишь взял ее на передержу, тем самым обеспечив ее сохранность.
«История уголовного дела иркутских чекистов, – пишет ПАСМИ в 2021 году, – началась в 2012 году, после того, как на телеканале НТВ вышел фильм «Вольная каторга» о незаконном обороте золота под крышей ОПГ в городе Бодайбо Иркутской области. Нелегальный бизнес сопровождался убийствами и похищениями людей. А мэр муниципального образования Евгений Юмашев, который до сих пор занимает этот пост, в интервью журналистам признался, что бессилен против организованных преступных групп, действующих в сговоре с сотрудниками правоохранительных органов. После выхода фильма в Иркутской области была создана межведомственная коллегия из руководителей всех региональных силовых ведомств. Одной из мер по декриминализации золотодобывающей сферы стало решение направить в Бодайбо специальную опергруппу ФСБ России. В состав этой группы вошли три офицера — назначенный руководителем Сергей Поляков, а также Юрий Черников и Максим Сандул. По официальным данным, с 2012 по 2015 годы по материалам чекистов к уголовной ответственности за незаконный оборот природного золота были привлечены более полусотни скупщиков, золотодобытчиков, криминальных авторитетов и связанных с ними силовиков».
Например, в 2023 году суд приговорил двух бодайбинских «бизнес-консультантов» Трофима (Трохи) за похищение и вымогательство. На пяти автомобилях они перегородили дорогу, остановили машину с руководителями и начальником безопасности золотодобывающего предприятия, похитили их и отвезли на базу. Там несколько часов держали жертв под дулом пистолета и требовали половину уставного капитала фирмы.
Где сейчас сам Трофим со своими бандитами, со своим золотом и понятиями – выяснить не удалось, след его простыл. Зато на месте, как ни в чем не бывало, сидит себе мэр Юмашев – тот самый, который казался тогда, в далеком 2012, проходной фигурой и временщиком, которого вот-вот сметут. И вот теперь, спустя четырнадцать лет, я с некоторым изумлением узнаю из новостных лент, что самым живучим персонажем в тех суровых краях оказался как раз он – тихий, бледный, запуганный. Человек, который когда-то прятался от бандитов в иркутском блядушнике с сутенером-водителем и девочками по вызову, который честно, без прикрас, говорил в камеру дрожащим голосом, что он никто и ничто в собственном городе, – каким-то непостижимым, почти мистическим образом выжил в этой мясорубке. Где-то приспособился, где-то договорился с нужными людьми, где-то просто переждал бурю в укрытии, как зверь в норе, – и до сих пор остался мэром.
Все остальные – сгинули бесследно. Трофима с его бандитами стали жать ФСБ-шники из Москвы, приехавшие наводить порядок. Потом и сами эти фэсбэшники угодили в круговорот событий. В ПАСМИ писали: случилось это потому, что люди Трофима занесли в Следственный комитет какие-то умопомрачительные миллионы, чтобы поквитаться со своими обидчиками и развернуть машину правосудия в нужную сторону.
Получается, самые громкие, самые напористые персонажи этой драмы до финала не дожили. А выжил тот, кто не рвался в бой, не размахивал кулаками, не строил из себя властителя судеб. В Бодайбо выживает не тот, кто сильнее и громче, а тот, кто умеет быть незаметным, гибким и терпеливым.