Активизм изображает совесть. Политика изображает историю. И всюду какой-то бесконечный перформанс
Три дня провел в Венеции – снимал русский павильон. Его в этом году оформили так, будто кто-то решил воссоздать ДК провинциального райцентра, но с замахом на международный позор. Всё это выглядело одновременно как сельская дискотека, гуманитарный склад и затянувшийся корпоратив по случаю конца цивилизации. Внутри бесплатно раздавали секонд-хенд одежду и наливали водку: Россия – щедрая душа, особенно когда раздает остатки самой себя. Сопровождалось это диджей-сетами африканцев и гортанным пением тувинцев, будто кто-то решил свести в одном помещении рейв и этнографический фестиваль. Все гудело, мигало, кричало, наливало, фотографировалось – при этом оставляло ощущение не праздника, а какой-то бесконечной ярмарки распада. Пока один диджей крутил пластинки, его сменщики безостановочно долбили анашу на задах павильона.
Вся эта инсталляция неожиданно оказалась очень точным портретом эпохи. Страна, у которой горит дом, продолжает устраивать ярмарку. Бесплатная рюмка, чужое пальто, музыка погромче – лишь бы не слышать треска несущих конструкций. «Похуй – пляшем!».
Не менее омерзительно выглядели и профессиональные отменяльщики и доносчики.
Маленький карнавал моральной правоты, где Катя Марголис и примкнувшие к ней грант-дамы (не путать с гранд) кружили вокруг павильона как санитарная комиссия по проверке чужой совести, старательно изображая сопротивление злу, но производили при этом ровно тот же воздух – тяжелый, казенный, безжизненный. Показательно, что весь этот пусси-райотовский карнавал длился ровно столько, сколько требовалось их штатным фотографам и видеографам, чтобы аккуратно упаковать протест в контент. Вся энергия современного сопротивления теперь существует в пределах сторис: пришел, выкрикнул, зафиксировал собственную смелость под правильным углом – и можно расходиться пить апероль. Прибегаю к штаб-квартире биеннале, где, как пишут, проходит митинг, спрашиваю у карабинера, куда все подевались. Он смотрит с легким недоумением и отвечает: «Да тут минут пять все продолжалось». Пришли, покричали, пофотографировались и удалились. Даже итальянский полицейский, привыкший к уличному театру, произнес это с интонацией разочарованного зрителя.
Биеннале давно уже напоминает гигантский твиттер, только с бюджетами и халявным вином. Я вот прикидываю, сколько стоило приехать на эту ярмарку тщеславия, скажем, активистке из Германии. Сужу по себе. 1000 евро самолет, 850 за гостиницу (дешевле в эти дни просто ничего не было), итого – 1850 только, чтобы добраться в Венецию. Только за меня платил заказчик, нанявший меня как оператора, – а кто платил за всех этих активисток? Или они все сами? Неужели русская эмиграция в изгнании так хорошо живет, чтобы в состоянии заплатить за пару дней в Венеции стоимость двухмесячной аренды квартиры в Берлине?
Я думал, что хуже этой ярмарки тщеславия уже ничего не увижу. Пока не посмотрел два видео с сегодняшнего парада победы.
Больше всего меня поразила колонна вдов в Чите и диалог корреспондентки ГТРК «Кузбасс» с женщиной, у которой сын пропал без вести.
— У меня сын пропал на СВО.
— У вас получается двойной праздник. Поздравляю.
Это даже не цинизм. Цинизм предполагает хотя бы понимание происходящего. А здесь – полная атрофия внутреннего слуха. И именно это страшнее всего. Не зло, не пропаганда – а исчезновение паузы между трагедией и служебной улыбкой.
Когда язык окончательно теряет связь с болью, страна начинает разговаривать как коллективный чат-бот – не голосом живых людей, а интонацией бесконечного корпоративного уведомления. И тогда любые парады, биеннале, форумы, фестивали, круглые столы превращаются в один и тот же ритуал – коллективное сокрытие пустоты под слоем декораций. Искусство изображает искренность.
Активизм изображает совесть. Политика изображает историю. И всюду какой-то бесконечный перформанс. Без внутреннего содержания и смыслового наполнения.