Мария Максакова: Кто из нас двоих настоящий иноагент – я или Путин?
Певица Мария Максакова-Игенберг в эфире Breakfast Show
М.ПОЛЯКОВ: Мария, вы знаете, Минюст Российской Федерации просто так иностранными агентами людей не назначает. Что мы видим в последнее время? Обычно человек, деятель культуры или политик что-то говорит, может быть, не один раз. Проходит неделя, две и Минюст говорит: «О! Добро пожаловать в этот почетный клуб».
Как вы думаете, за что вас включили в этот список?
М.МАКСАКОВА: Давайте немножко разберемся вообще, что это такое. Я считаю, что здесь есть очень болезненный для Путина вопрос, который может задеть его за что-то, еще пока живое и, наверное, даже за очень больное место: Кто из нас двоих настоящий иноагент: я или он?
Когда Путин возглавил ФСБ в 1998 году, среди генералов на Лубянке ходили ксерокопии его согласия работать на восточногерманскую разведку «Штази». То есть он, будучи сотрудником КГБ СССР, был завербован спецслужбой так называемой дружественной страны, можно даже сказать, младшим братом КГБ. И несколько лет он вел двойную игру, изображая в КГБ, что осуществляет кураторскую работу в дрезденском подразделении «Штази», а на самом деле он передавал «Штази» информацию об операциях, которые готовила резидентура и ее агентура, то есть резидентура КГБ. Вот о них он сливал информацию в «Штази».
В СМИ часто показывают удостоверение Путина как сотрудника «Штази» и некоторые как-то очень поверхностно, легковерно и ложно трактуют его как просто допуск или пропуск для того, чтобы проходить в здание дрезденского управления «Штази», чтобы якобы было проще получать информацию от немецко-советского какого-то гестапо. Но на самом деле это удостоверение было не единственным документом, позволяющим судить о том, что Путин является иностранным агентом. Именно по этой причине, когда Ельцин назначил его в ФСБ, то есть директором, генералы его за глаза называли кличкой «Штази». До него, конечно, доходили эти слухи. И, безусловно, он понимал, что у генералов есть некоторые знания о нюансах его немецкой биографии, и он нервничал, поскольку в той информации, в том числе, содержались сведения о том, на чем или, точнее, на ком попался майор Путин в руки «Штази».
Поэтому по возвращению из Германии к нему не было доверия до такой степени в КГБ, что он был отправлен просто за штат всего-навсего помощником проректора по международным делам Ленинградского университета.
Таким образом, если позволите, я сегодня дебютирую в новом качестве. Я еще никогда не позволяла себе в эфире разговаривать матом. Но в данном случае теперь уже держите меня семеро, я, наверное, чтобы прокомментировать этот титул довольно почетный, наверное, прибегну к тому, что процитирую бывшего мэра Екатеринбурга Евгения Ройзмана и скажу: «Идите нахуй». Причем от себя добавлю — вслед за русским кораблем. Мне кажется, что это единственная нормальная реакция нормального человека на попадание в этот идиотский список.
М.ПОЛЯКОВ: Вы знаете, вы напрямую не ответили на мой вопрос, почему вас признали. Но, мне кажется, каждое ваше такое публичное выступление и есть ответ на этот вопрос и понятен ваш ответ.
М.МАКСАКОВА: Нет, у меня есть предположение, почему.
М.ПОЛЯКОВ: Расскажите.
М.МАКСАКОВА: У меня есть одна подруга, скажем так, знакомая, она, правда, уже в Германии давно живет. И я стала рассказывать историю о том, как за ней и за ее подругой попробовал поухаживать Путин со своим приятелем. Дело в том, что девочкам было по 14 лет. Да, собственно, рассказать какую-нибудь крамольную историю невозможно, в этом смысле, потому что эти двое повели сначала девочек на какой-то очень скучный турнир по дзюдо — так они решили увлечь юных созданий. Потом пригласили их домой и Путин не нашел ничего более подходящего, кроме как продемонстрировать ей этот кидок через бедро. Он тогда уже относился к девочкам, как к спортивному снаряду, это в лучшем случае.
Потом, конечно, последовали откровения его жены. Она даже целую книгу написала о том, как ему нельзя пить, потому что он опять начинает относиться к женщине, как к спортивному снаряду: щипать начинает, выкручивать руки и так далее. Но я полагаю все, что я вам рассказала по поводу его страсти к Ролдугину, по поводу того, что женщина — это не тот предмет, с которым он готов делить досуг — это для него спортивный снаряд, это всё известно, — но вот именно, кажется, упоминание о несовершеннолетних тогда подругах, знакомых, мне кажется, это их перепугало в конец. Мне кажется, лучше бы они беспокоились о тех документах, на которых Путин погорел в «Штази». Они как считают — что он успел тогда во время пожара все сжечь и у «Штази» ничего не осталось. Прямо-таки никто ничего не знаем, как, на ком, на чем он там попался.
Я далеко не единственный, совершенно не единственный носитель этих, как ему кажется тайных знаний. Об этом знают все, кому не лень, ну, и кому надо.
М.ПОЛЯКОВ: Последний вопрос в этой теме. Я просто уточню. Я правильно понимаю, что вы не будете соблюдать закон об иностранных агентах: плашку ставить, отчеты посылать в Минюст.
М.МАКСАКОВА: Вы мне предлагаете арию написать выходную перед тем, как появляться на сцене? Что там надо нужно кричать, как он там называется?..
М.ПОЛЯКОВ: Данный материал…
М.МАКСАКОВА: «Данный материал создан и распространен иностранным средством… что-то такое…» (поет) А потом уже начинать то, что Верди написал. Это, мне кажется, будет выход такой. Сначала написать себе эффектный вокализ на эти слова.
М.ПОЛЯКОВ: Микрофоны, мне кажется, не всегда выдерживали ваши страсти…
М.МАКСАКОВА: Мне кажется, даже Минюст и Роском… — тьфу! — как его там зовут? — тоже не всегда выдерживает мой напор.
М.ПОЛЯКОВ: Давайте еще одну тему обсудим. В России вроде как новое театральное дело. И теперь судят не за высказывание, которое сделали режиссер, сценарист и автор пьесы, а просто за сам спектакль. В спектакле Жени Беркович, который она поставила, увидели оправдание терроризма. Вы наверняка следили за темой. Вы когда это прочитали, о чем вы в первую минуту подумали?
М.МАКСАКОВА: Это безобразие. И что мне вам сказать? Я могу, конечно, сказать, что это было предсказуемо, потому что когда, вы знаете, они надо мной глумились лет пять к ряду, каждую неделю выходило по 2 по 3 ток-шоу на каждом этом канале, где изо всей мочи обливали меня, чем могли. У них брандспойт, видимо, был прямо к канализационному люку около Останкинской башни подключен. Какие-то люди приходили, рассказывали, как они меня хорошо знают. Не пойму, кто это такие.
То, что они этим занимались, конечно, размах впечатлял, но ладно, так уж о ни решили меня выбрать девочкой для битья, чтобы показать, что они сделают с каждым, кто решится, осмелится уехать и послать их вот туда, вслед за русским кораблем, как совершенно правильно делает Евгений Ройзман. Но, вы, понимаете, в чем все дело, но я ведь, в общем, так скажем, династийная. Моя бабушка, мама… Я затрудняюсь найти такого человека среди деятелей… теперь уже не знаю, чего — культуры, — которые со мной не были бы знакомы с детства. Вы знаете, их совершенно это не коробило. Они прекрасно знали, что это всё вранье. Каждый мой шаг был вот так.. на ладони с детства, с самого первого моего дня. Все прекрасно знали, что это вранье, что это несправедливо, что у меня убили мужа, что меня грабят… Они завершили, собственно, этот процесс ограбления, надо сказать, достаточно успешно. И, кстати, если бы они хотели теоретически, чтобы меня что-то сдерживало, то это надо было сдерживать Тюрина, чтобы он не так эффективно переписывал мою недвижимость туда, куда ему хотелось. Хотя я вам скажу, мой характер… мне наплевать было всегда и было все равно, но теоретически… Вот вы говорите, буду ли я писать, кто я, что… Это пишут те, у кого что-то еще осталось в России. Но благодаря усилиям Тюрина — ноль, ничего! Поэтому, сами понимаете, с каким удовольствием я постараюсь… Я к чему это говорю. Известные есть слова по поводу того, «когда приходили за коммунистами, я молчал, потому что я не коммунист, когда приходили за евреями, я молчал, потому что я не еврей…». Потом, в конце концов, когда пришли за ним, вышло так, что все молчали.
Поэтому не то, чтобы я обижена, мне уже абсолютно все равно, я счастливо живу в другой стране, несмотря на то, что эту мою любимую страну и мою новую, поздно обретенную родину бомбят по несколько раз в день эти сволочи и подонки. Но все же я совсем не жалуюсь на жизнь, потому что я, действительно, просто нашла себя. Это, наверное, такое несчастье, горе должно было случиться, чтобы я нашла людей, с которыми мне интересно, моих единомышленников, потрясающих украинцев, совершенно феноменальных людей. И я горжусь… Раньше, до полномасштабного вторжения я говорила о том, что я никогда не жалела о том, что решила остаться в Украине, то сейчас, после февраля 2022 года я могу сказать, что я горжусь, что я в Украине и что я имею честь разделить с великим украинским народом тяготы, которые выпали, к сожалению, на его время, на его плечи. И я уверена, что Украина находится уже совсем близко от столь желанной победы, которую я очень надеюсь в скором времени отпраздновать.
Но все-таки, говоря об этих задержаниях, об этих театральных экзекуциях последнего времени, несмотря на то, что они молчали, когда пинали меня, они с удовольствием запинали Римаса Туминаса, ничего им не помешало это сделать абсолютно. И все-таки я считаю, что то, что произошло с Евгенией Беркович — арест ее, причем, как я понимаю, за «Финист — Ясный сокол», спектакль, который получил две «Золотые маски», что приравнивается практически к государственным наградам, — это, конечно, дикий случай.
Все-таки проводить обыск у ее почти 90-летней бабушки Нины Семеновны Катерли… Это же выдающаяся совершенно писательница, наверное, муза всего писательского Санкт-Петербурга, это павозащитница выдающаяся, это человек, который не только ходила на все процесс и защищала, как могла инакомыслящих, но и создавала петербуржский «Мемориал».
И я вам хочу сказать, что ворваться в квартиру 88-летней писательницы Нины Семеновны Катерли и провести там безобразный обыск, все перевернуть вверх дном… Это потрясающая женщина со сложнейшей биографией, которая уже столько всего повидала. Дай ей бог здоровья, конечно, выдержать всё это. Но, к сожалению, я думаю, что как раз по той причине, что ей почти 90 лет, она отлично помнит те самые репрессивные времена советского режима, с которым она отважно боролась, и что-то мне подсказывает, что грустную параллель Нина Семеновна сможет провести с сегодняшним днем.