The Guardian: Его самые мрачные прогнозы о Путине, Трампе и Украине сбылись. Как историк Тимоти Снайдер стал главным толкователем наших темных времен
«Фашизм никогда не был дискредитирован, он был только побежден. Россияне должны быть побеждены, как были побеждены немцы», — считает профессор Снайдер. Он был одним из немногих англоязычных авторов, которые предвидели вторжение России в Украину в 2014 году. Над тем прогнозом смеялись даже его друзья.
Автор — независимый журналист Роберт П. Бэрд
В сентябре прошлого года, через семь месяцев после того, как Россия начала полномасштабную войну в Украине, историк Йельского университета Тимоти Снайдер отправился на поезде из Польши в Киев. Поездка заняла 16 часов. Снайдер хорошо знал Киев: он неоднократно приезжал туда с начала 1990-х, когда еще был аспирантом. Тогда новая столица постсоветской Украины была невзрачной и провинциальной. В следующие десятилетия Киев разросся и похорошел, а Снайдер, которому сейчас 53 года, стал выдающимся историком Восточной Европы. Выйдя на станции Киев-Пассажирский, он увидел, как город изменился из-за войны. Повсюду были мешки с песком, блокпосты из бетона и стальные «ежи» против российских танков. Сигналы воздушной тревоги звучали из мобильных телефонов в карманах и сумочках.
Не всё было непривычным. Первые месяцы войны прошли для украинцев относительно хорошо. Этот факт удивил многих наблюдателей, но не Снайдера. К сентябрю Киеву уже не угрожал неминуемый риск оккупации. Хотя жизнь и не стала полностью нормальной, но ее довоенный ритм восстановился хотя бы отчасти. Можно было постричься в парикмахерской, сходить на стендап в клуб или позагорать на берегу Днепра.
Снайдер приехал, чтобы выступить на ежегодной конференции Yalta European Strategy (YES), которую организуют с 2004 года для развития связей с Европой. На конференции, финансируемой украинским олигархом, ранее выступали представители мировой элиты. Билл и Хиллари Клинтон, Гордон Браун, Элтон Джон, Ричард Брэнсон — все они участвовали в ней когда-то. В список участников 2022 года вошли советник по национальной безопасности президента США Джейк Салливан и Эрик Шмидт, бывший гендиректор Google.
Хотя Снайдер и не представитель мировой элиты, он уже посещал конференцию до этого. В первый раз в 2014 году, через несколько лет после публикации книги «Кровавые земли» — провокационного и эмоционально тяжелого повествования о зверствах нацистов и советских войск. По словам одного рецензента, эта книга сделала Снайдера, «возможно, самым талантливым молодым историком современной Европы». Книга имела большой успех, но в последующие годы Снайдер стал больше писать о современных проблемах, в их числе — климатический кризис, здравоохранение и политика Украины. Одним из самых выдающихся американских интеллектуалов последнего десятилетия он стал благодаря тому, что написал о двух фигурах: Дональде Трампе и Владимире Путине.
Самое известное творение Снайдера — небольшая книга 2017 года «О тирании». Она стала бестселлером и снискала ему славу главного интеллектуала левоцентристского движения против Трампа, которое иногда называют «либеральным сопротивлением». Благодаря книге Снайдера стали регулярно приглашать на телевидение. «Обсуждаете вы эту книгу с друзьями или нет, но ваши знакомые точно читали и перечитывали ее», — сказала телеведущая Рэйчел Мэддоу. Прогнозы, которые Снайдер делал для своей аудитории, почти всегда были мрачными. Но в то же время они вселяли странную уверенность. «Вы не ошибаетесь, если считаете, что ситуация тяжелая, — говорил им Снайдер. — Это вам скажет любой специалист по политическому поведению: все обстоит именно так, как кажется».
Грозные предупреждения Снайдера было легко представить в карикатурном виде как буржуазно-либеральный пессимизм. Однако попытки Трампа пересмотреть итоги выборов 2020 года доказали всё то, что критики Снайдера считали преувеличением. 9 января 2021 года, через три дня после штурма Капитолия, Снайдер опубликовал в New York Times эссе, где сделал еще одно пророческое предсказание. По его мнению, неудавшийся путч Трампа был скорее началом, чем концом. Поскольку «большая ложь» Трампа о том, что он выиграл выборы, «теперь стала священным делом, ради которого люди пошли на жертвы», она останется мощной силой в американской политике, если не будут предприняты согласованные усилия, чтобы ее остановить.
Взгляды Снайдера на Путина были еще более пессимистичными. В путинской России Снайдер видит коррумпированную автократию, обратившуюся к неофашизму в попытке вернуть себе имперскую славу. Он был одним из немногих англоязычных авторов, которые предвидели вторжение России в Украину в 2014 году. Над тем прогнозом смеялись даже его друзья. В книге «Черная земля» он также предупредил, что «новый российский колониализм» угрожает европейской стабильности. По его мнению, полномасштабное вторжение, начавшееся в прошлом году, стало не мелким региональным конфликтом, как считают некоторые, а преступлением эпохального значения. «Речь идёт о существовании демократического будущего как такового», — писал он в журнале Foreign Affairs.
За последний год Снайдер стал одним из самых ярких комментаторов войны в Украине. Он часто пишет и говорит об этом конфликте. В середине марта он даже выступил в Совете безопасности ООН. Снайдер запустил проект по документированию войны и собрал более $1,2 млн на систему борьбы с беспилотниками, что поддержали далеко не все. Курс истории Украины, который он читал прошлой осенью в Йельском университете, собрал сотни тысяч просмотров на YouTube. Снайдер стал одним из самых известных западных интеллектуалов и в самой Украине. «Раньше он был известен в кругах историков и интеллигенции. Но теперь его хорошо знают даже обычные люди», — сказал мне недавно его друг, рок-звезда Украины Святослав Вакарчук.
Доказательством авторитета Снайдера служит то, что конференция YES была лишь вторым по значимости мероприятием в его поездке в Киев. Основной целью была личная встреча с президентом Украины Владимиром Зеленским. Об этом сам Снайдер рассказал мне в одном из трех долгих разговоров, которые у нас были за последнее время. Как говорит Снайдер, украинцы «думают, что я гораздо важнее, чем я есть на самом деле». «Зеленский рассматривал меня как того, к чьему голосу прислушиваются. Сам я не питаю иллюзий на этот счет. Но Зеленский тогда сказал: «Мы с женой читали вашу книгу “О тирании”». Это первое, что он сказал, когда я его встретил», — вспоминает он.
Они разговаривали более двух часов, сидя в зеленых кожаных креслах в кабинете президента. Обсуждали Шекспира, чешского драматурга и политика Вацлава Гавела, советского физика и диссидента Андрея Сахарова. Говорили и о свободе, которой будет посвящена новая книга Снайдера. И особенно о решении Зеленского остаться в Украине после начала войны. Зеленский сказал, что, хотя большинство западных наблюдателей ждали, что он сбежит, сам он никогда не считал, что у него есть выбор. «Это тот тезис, который он помог мне сформулировать, — говорит Снайдер. — Быть свободным означает, что в конце концов вы окажетесь в ситуации, когда почувствуете, что у вас нет выбора».
Интерес Снайдера к тому, что он называет «выбором без выбора» Зеленского, неудивителен: он предсказывал это и накануне войны. Как ученый и интеллектуал, Снайдер долгое время исходил из убеждения, что «в жизни бывают моменты, когда ваши действия гиперболизируются». «Может случиться так, что вы берете то, что должно пойти по очень плохому сценарию, и меняете весь ход вещей относительно небольшим усилием», — говорит он. Решение Зеленского, как и украинское сопротивление в целом, стало для него яркой демонстрацией того, что это предположение было вполне обоснованным.
____________________
В отличие от большинства профессиональных историков, Снайдер часто проводит аналогии между прошлым и настоящим. Еще необычнее то, что он регулярно дает прогнозы на будущее. Он называет это «режимом Кассандры». Это отличается от его исторической работы, но не полностью: «История — это не скучное перечисление фактов, которые мы знали, но забыли. Это постоянное захватывающее открытие вещей, которые действительно произошли, хотя не ожидались в то время и считались совершенно невероятными. Первая мировая война, Холокост — многое из того, что стало абсолютно фундаментальным, считалось в то время смешным, абсурдным и невозможным. Как только вы это узнаёте, у вас появляется интуиция, что, быть может, прямо сейчас происходит что-то, чего остальные не видят».
Снайдер вырос в семье квакеров на юго-западе штата Огайо. Он сохраняет веру Среднего Запада в то, что нужно прямо говорить все, что имеешь в виду. Его неприукрашенная проза отличается крепкой простотой. В отличие от большинства ученых Снайдер чувствует глубокую ответственность за то, чтобы максимально прямо излагать свои идеи: «Очень легко спрятаться за мыслью, что то, чем я занимаюсь как философ, психолог или микробиолог, очень сложно. Честно говоря, я не верю в это».
Снайдеру не нравится тяга ученых прятать суждения под маской псевдообъективности. В нем самом сильно моральное чувство, которым он обязан родителям. Его жена Марси Шор называет это «рефлексом спасать мир». Она сказала мне, что у мамы Снайдера есть «очень успокаивающее чувство моральной ясности». «В мире нет идеальных решений и абсолютной невинности. Поэтому смотрите на ситуацию, как она есть, делайте выбор и идите вперед», — таков её принцип. Снайдер, по словам жены, во многом такой же.
Сама Шор — также историк Йельского университета. Она отмечает глубокую уверенность мужа в собственных силах. Она рассказала мне о занятиях по подготовке к родам, которые они со Снайдером посещали, когда она носила их сына. Тогда они жили в Вене. Акушерка на курсах говорила с будущими родителями на разговорном венском диалекте немецкого. На первом занятии супруги поняли только 60% того, что говорили. «Разницу между нами можно увидеть в этой небольшой, но показательной сцене, — рассказывает Шор. — Тим был спокоен и убежден, что те 60%, которые мы поняли, и были самой важной информацией. А я была убеждена, что, наоборот, те 40%, которые мы не поняли, имели решающее значение».
По мере того, как общественный авторитет Снайдера рос, он привлекал все больше критиков. Его суждения были противоречивыми отчасти потому, что его собственную политику очень трудно определить. Для украинских националистов он американский левый. Для американских левых он украинский националист. Его книги пестрят необычными сочетаниями цитат: от писателя Джорджа Сондерса, автора романа «Линкольн в бардо», до Генри Киссинджера, автора бомбардировок Камбоджи. Снайдер обличал пороки нацизма и сталинизма, но выступает за военную поддержку Украины со стороны США. Из-за этого некоторые видят в нем догматичного бойца холодной войны. Но он выступал против войны в Ираке и далеко не однозначно относится к претензиям США на моральное превосходство. В обличительной речи «Наша болезнь» он подверг резкой критике частную систему здравоохранения США. В последнее время он выступал против поддерживаемых республиканцами законов, которые ограничивают обсуждение в школах истории расизма.
Пожалуй, наиболее частая критика Снайдера в последнее десятилетие связана с резкостью его публичных высказываний. Он часто представляет свои взгляды и прогнозы как неопровержимые факты. В этом году, после того как сотрудника ФБР обвинили в нарушении санкций против российского олигарха, Снайдер написал: «Мы находимся на грани шпионского скандала, который серьезно повлияет на то, как мы воспринимаем администрацию Трампа, нашу национальную безопасность, и нас самих». Две недели спустя он высмеял дискуссии о потенциальной ядерной эскалации вокруг Украины, назвав их «неправильными и постыдными» с моральной и стратегической точек зрения. «Самое важное, что можно сказать о ядерной войне: ее не будет», — заявил он.
Эта риторическая самоуверенность — важная черта, делающая его привлекательным для мейнстримной публики. Для тех зрителей, кто дезориентирован в нынешней политически неспокойной эпохе. Уверенный тон Снайдера дает им чувство твердой руки. Но именно он становится и пищей для критиков, которые говорят, что Снайдер слишком часто видит катастрофу буквально за каждым углом. Культурный критик Ли Сигел обвинил его в том, что он «создал свой бизнес на панике и стал пророком, прибыльность которого зависит от того, что его пророчества никогда не сбудутся». Политолог Дэниел Дрезнер в New York Times охарактеризовал «О тирании» как «перегруженную» книгу, «обреченную на провал из-за преувеличений». В журнале The Nation Софи Пинкхэм описала книгу Снайдера о Путине и Трампе «Дорога к несвободе» 2018 года как «апофеоз определенного параноидального стиля, который возник среди либералов из-за Трампа».
Шор сказала мне, что ее муж обладает «странным хладнокровием», которое позволяет ему воспринимать критику без эмоций. Сам Снайдер говорит, что не видит особого смысла в прямом общении с критиками. Тем не менее он не извиняется за то, что прямо говорит о том, что, по его мнению, произойдет. Снайдер гордится своей дальновидностью и действительно часто оказывается прав. Он настаивает, что его прогнозы — не салонная игра с целью набрать очки. Центральное место в его понимании истории занимает убеждение в том, что события не предопределяются лишь структурными факторами, такими как экономика или технологии. Его ужасные аналогии и роковые предчувствия нацелены не на то, чтобы повергнуть людей в депрессию или самодовольство. Напротив, делать прогнозы — значит подчеркивать непредсказуемость будущего и напоминать читателям, что у них все еще есть свобода изменить историю.
_______________________
В феврале я поехал в Нью-Хейвен, чтобы посмотреть, как Снайдер преподает в Йельском университете. Его утренняя лекция в холодный и солнечный День святого Валентина была посвящена массовым тюрьмам в США и СССР. Он вел урок вместе с философом Джейсоном Стэнли, его близким другом, который также стал столпом сопротивления Трампу. Урок проходил в классе с обшивкой из темного дерева, камином из черного мрамора и окнами с готическими арками, украшенными сценами из Библии. А в окне виднелся 14-этажный небоскреб, названный в честь недавно скончавшегося главного директора университета по инвестициям.
Хотя на страницах СМИ Снайдер иногда может показаться автором, которому неведом страх, в жизни он отчасти похож на «долговязого, несколько застенчивого студента», которого один из его учителей помнит со времен учебы. У Снайдера сухой юмор и талант к спонтанному красноречию. Но никто не назовет его властным. Он говорит тихо и носит серые и коричневые цвета. Этот скромный вид усиливает постоянное ощущение, что у него слишком много дел. «Я физически не могу ответить на письмо, — сказал он мне однажды. — Я всего лишь профессор истории. У меня нет секретарей».
Когда он вошел в класс, студенты не замолчали в трепете. Из-за редеющих седых волос, живых голубых глаз и расслабленно-сдержанного вида он резко контрастировал со Стэнли, который пришел на урок в черном костюме и солнцезащитных очках и тут же начал громко шутить с первым попавшимся студентом.
Темой занятия был научный расизм конца XIX века. Но Снайдер сказал, что хотел бы начать с некоторых философских тезисов, связанных с этой темой. Он начал короткую лекцию, в которой затрагивались платоновский Парменид, Книга Бытия, идея диалектики у Гегеля и Маркса, трактовка истории франко-американским эрудитом Рене Жираром, афроамериканский общественный деятель Уильям Дюбуа. Шор сказала мне, что общение и публичные выступления могут утомлять Снайдера. Но в классе стало ясно, что он получает от них удовольствие. Он говорил быстро и бегло, жестикулируя и излагая мысли готовыми для цитат предложениями.
Через несколько часов Стэнли объяснил мне ту отсылку к Платону. Он сказал, что Снайдер заранее захотел напомнить студентам о некоторых более ранних мыслителях. Стэнли в шутку процитировал ему слова Сократа: «Почему так, Парменид?» А Снайдер воспринял это как вызов. «Так всегда бывает. Он очень азартный человек», — говорит Стэнли.
______________________
Друзья Снайдера иногда удивляются тому, что сын ветеринара из Огайо без каких-либо родственников в Восточной Европе стал ведущим специалистом по региону. У обоих его родителей несколько поколений предков в США. Он вырос недалеко от фермы, где его бабушка и дедушка выращивали тыквы, бобы и кукурузу. Его родители были квакерами, которые работали в Корпусе мира в Доминиканской Республике и Сальвадоре, а потом вернулись и занялись семьей в Сентервиле, процветающем пригороде Дейтона, штат Огайо.
Снайдер говорит, что его родители были «очень левыми, и не только по американским стандартам». Эти взгляды отличали их от консерваторов, преобладавших в городах и селах юго-западного Огайо. Посреди преимущественно республиканской среды они вешали на стены плакаты, прославляющие левых латиноамериканцев. По воскресеньям после обеда они вместе с тремя сыновьями регулярно писали письма заключенным для Amnesty International. Когда Снайдер учился в девятом классе, семья поехала в коммуну квакеров в Коста-Рике. «Это был наш вариант туризма», — говорит он.
Отчужденный и по большей части равнодушный ученик старшей школы, Снайдер выступил против левой политики родителей, ударившись в либертарианство. Он помнит, как спорил с матерью о достоинствах и недостатках Советского Союза. Она говорила, что СССР был на верной стороне в Никарагуа и на Кубе, но не упоминала Венгрию 1956 года и Чехословакию 1968 года. Но и у его бунта были границы. Например, он никогда не поддерживал Рейгана.
Когда Снайдер поступил в Брауновский университет в 1987 году, он думал, что сможет стать юристом в сфере контроля за ядерными вооружениями. Но два курса увлекли его в историю. Это был обзор европейской интеллектуальной истории, который давала Мэри Глюк, и послевоенная история Восточной Европы, которую преподавал Томас В. Саймонс-младший. Вскоре после этого его назначили послом в Польшу. Этот курс начался меньше чем через две недели после того, как румынский диктатор Николае Чаушеску был казнен на Рождество 1989 года. «Я думал, что наберу 15 или 20 студентов, — сказал мне Саймонс-младший. — А пришло 130 человек». Снайдер говорит, что был одержим тем курсом настолько, что предложил Саймонсу сделать книгу из конспектов лекций. Следующим летом Саймонс нанял его, чтобы тот помог ему в этом.
После окончания университета Снайдер поступил в Оксфорд по стипендии Маршалла. Один из кураторов его диссертации по философии Тимоти Гартон Эш вспоминает его как «очень сдержанного молодого человека», который выделялся среди сверстников моральной силой, аналитической ясностью и интеллектуальной смелостью. Все видели, что он «развивал мысль так далеко, как только мог, а быть может, даже немного дальше».
В диссертации о польском мыслителе-марксисте Казимеже Келлес-Краузе и особенно в книге «Реконструкция наций», которую он почти закончил, когда его пригласили в Йельский университет в 2001 году, уже видны основные темы, которые определят его последующие работы. Во-первых, это Восточная Европа. Не как внеисторическая ничейная территория, зажатая между Европой и Советским Союзом, а как место с собственным смыслом и историей. Во-вторых, это идея о том, что историю может определять индивидуальный выбор человека. Третьей мыслью была важность идей как основного двигателя исторических событий, особенно идея нации.
Еще со времен колледжа Снайдер лелеял мечту стать интеллектуалом и писателем, пусть тогда это и звучало самоуверенно. Книга «Кровавые земли» 2010 года стала первым поворотным моментом его карьеры. К тому времени он уже время от времени писал для широкой публики. Но мощный рассказ о человеческих жертвах нацистского и советского режимов принес ему первых массовых читателей.
Снайдер выбрал темой «массовые политические убийства» 14 млн человек в 1933-1945 гг. на территории Восточной Европы, которая простиралась «от Центральной Польши до Западной России через Украину, Белоруссию и страны Балтии». Из этой простой формулы Снайдер вывел несколько тезисов. Он предположил, например, что нацисты и большевики относились к странам «кровавых земель» — термин отсылает к стихотворению Анны Ахматовой — как к колониям. Он также утверждал, что слишком часто исследователи рассматривали те убийства с точки зрения крупных держав. Более того, в книге предлагалось рассматривать те события как ключевые в истории Европы XX века.
В научной среде «Кровавые земли» хвалили за широкую эрудицию Снайдера: он говорит на пяти языках, читает еще на пяти и принадлежит к первому поколению западных ученых, получивших доступ к восточноевропейским архивам после падения коммунизма. Но были и критики. Некоторые рецензенты возражали против его сравнения Холокоста с преступлениями Сталина. Другие, особенно Ричард Дж. Эванс в яростной статье, обвиняли его в том, что он не смог объяснить причины описываемых событий. В «Черной земле», гораздо более противоречивом продолжении «Кровавых земель», Снайдер, похоже, учел оба критических замечания: его темой стали ни много ни мало причины Холокоста. Однако провокационные попытки Снайдера переосмыслить европейскую историю придали новую энергию тому, чтобы пересмотреть устоявшиеся взгляды на историю. «Раньше о всех тех событиях рассказывали как об истории России, Германии и, конечно же, Холокоста, — говорит Гартон Эш. — «Кровавые земли» настолько привлекли внимание к Восточной и Центральной Европе, что это изменило исторические взгляды».
______________________
Снайдер считает, что хорошая история требует серьезного отношения к плохим идеям. Он применяет тот же принцип, когда пишет о текущих событиях. «Плохие идеи имеют значение, — говорит он. — У них есть собственная логика и сила». Вскоре после публикации «Кровавых земель» он заметил, что Путин, занимавший тогда пост премьер-министра, довольно часто говорит о единстве России и Украины. В 2013 году Путин посетил Киев на 1025-летие крещения князя Владимира. «Он произнес идиотскую речь о том, что Украина и Россия стали единым целым из-за крещения, и никто не может ничего с этим поделать, потому что это вне политики. Это была скорее духовная речь с отсылкой на то, что так все устроил сам Бог», — говорит Снайдер.
В ноябре того же года в Украине началась революция на Майдане. Она была вызвана внезапным отказом президента Украины Виктора Януковича подписать соглашение об ассоциации с Евросоюзом под давлением России. В протестах участвовали до полумиллиона человек. К январю протестующие вступили во все более смертельное противостояние с властями. 3 февраля 2014 года Снайдер опубликовал статью в New York Times под заголовком «Не дайте Путину захватить Украину». Он напомнил о желании Путина, чтобы Евразийский союз соперничал с ЕС, а также о том, что российские чиновники открыто обсуждают раздел Украины. Снайдер предупредил, что Путин может попытаться спровоцировать переворот в Киеве. Если ему это не удастся, предположил Снайдер, он будет рассматривать «вооруженное вмешательство» как единственный способ сохранить лицо.
Снайдер говорит, что то предупреждение было его «личным мнением», основанным на чувстве, что Украина беспокоит Путина больше, чем кто-либо предполагал: «Когда я читал те гневные слова, которые он писал в российских газетах о цивилизации, его злость не казалась тактической. Казалось, она исходит откуда-то из глубины». Другим фактором, вызвавшим подозрения Снайдера, был «очень заметный всплеск антиукраинской пропаганды». «Они нацисты. Они геи. Они гей-нацисты. Так часто говорили на российском телевидении в ноябре и декабре 2013 года. Это навело меня на мысль, что что-то готовится», — вспоминает он.
Беспокойство Снайдера по поводу российской агрессии разделяли не все. Западные СМИ того времени постоянно убеждали читателей, что Путин не будет столь опрометчив. «Большинство экспертов […] отвергают возможность применения военной силы», — писала Times через неделю после публикации статьи Снайдера. Украинский историк из Гарварда Сергей Плохий, который дружит со Снайдером, сказал мне, что сам был уверен, что тот зашел слишком далеко. Однако всего через несколько недель, после того как Янукович бежал из страны, Россия захватила Крым и ввела войска в Восточную Украину. Вскоре после этого Плохий сказал Снайдеру: «А я думал, что ты полный псих».
Снайдер говорит, что тогда была тенденция относиться к России так, будто она была всего лишь неудачная или коррумпированная версия западной либеральной демократии. «И американцы, и немцы относились к Путин, отрицая его свободу воли. Они говорили: «Ну, они пытаются измениться. Но это тяжело для них, бедняг, поэтому они не могли не вторгнуться в Грузию или Украину». Снайдер, напротив, считает, что Путин изучает, трансформирует и продвигает масштабные идеи: «Он не идиот. Он непредсказуем. Он делает ходы, которых мы не ожидали». Это одна из причин, по которой Снайдер настаивает, что Путина надо называть фашистом: «Это звучит странно, но говорить, что он находится под влиянием фашизма, значит отдавать ему должное. Он не просто одна из преходящих исторических фигур. Он занимается чем-то особенным уже более 10 лет».
Спустя два года после аннексии Крыма Снайдер заметил, что российские политики и государственные СМИ распространяют ту же пропаганду и дезинформацию о США, что и об Украине. Хотя это неправда, что именно он «раскрыл связи Трампа с Путиным», он раньше других начал уделять постоянное внимание зарождающимся отношениям между двумя лидерами. В апреле 2016 года он утверждал, что слабость и тщеславие Трампа сделали его легкой добычей для Путина, который уже начал взращивать его «как будущего российского агента».
К осени стало ясно, что Россия стоит за кампанией по взлому и утечке информации, которая неделями порождала недружественные заголовки в адрес Хиллари Клинтон на последнем отрезке президентской кампании. Ссылаясь на любовь Путина к Ивану Ильину, христианско-фашистскому философу XX века, Снайдер утверждал, что у очевидного хаоса кибератак была своя логика и даже политическая философия. «Если демократические процедуры начнут казаться беспорядочными, — писал он в New York Times, — то демократические идеи также покажутся сомнительными. Таким образом США станут более похожими на Россию, что и является главной целью. Если победит Трамп, победит Россия. Но если Трамп проиграет и люди будут сомневаться в результатах выборов, Россия тоже выиграет».
За несколько дней до выборов Снайдер прилетел в родной Огайо, чтобы вести агитацию за Клинтон. «Мне дали тот район, где я вырос, — вспоминает он. — Но меня поразило, что люди не хотели разговаривать. Я интроверт и безобидный парень. Но даже мне было очень трудно заставить людей говорить». Вернувшись домой, он сказал жене, что Трамп победит в Огайо. Тем не менее он думал, что Клинтон победит в целом по стране. «Я думаю, что в этом была определенная доля наивности», — говорит он.
«Тим всегда верил в Америку больше, чем я, — вспоминает Шор. — Он не привык ошибаться. И он действительно не думал, что Трамп победит. Когда на следующее утро я сообщила об этом детям, моя четырехлетняя дочь ответила: «Может быть, папа забыл сказать кому-то голосовать за Клинтон?»
Снайдер был ошеломлен победой Трампа. Но именно она стала импульсом для создания книги «О тирании». Возвращаясь домой из Швеции после выборов, он начал писать список уроков по борьбе с тиранией прямо на салфетке в самолете. В перечень вошли такие советы, как «Не подчиняться заранее» и «Защищать институты». Он разместил его в Facebook, когда вернулся домой. Тот пост стал вирусным. Редактор Снайдера сказал ему, что они могут опубликовать его в виде небольшой книги, если он добавит примеры к каждому уроку. В результате декларативные предложения Снайдера превратились в императивные предупреждения, взятые из истории европейского политического террора. Книга больше напоминает самиздатовский манифест, чем серьезный исторический труд. Из-за актуальности и краткости книга стала тотемом для тех американцев, кто был напуган новым президентом. За время президентства Трампа было продано более полумиллиона экземпляров «О Тирании». В общей сложности книга оставалась в списке бестселлеров New York Times почти два года.
_________________
Восхваление Снайдера либералами-левоцентристами вызвало противоположную реакцию в определенных кругах американских левых. Для них зловещие аналогии и предупреждения Снайдера отдавали исторической наивностью и идеологическим уклоном. Говорить, что Трамп — это будущий Гитлер, означало игнорировать не только ужасы, которые были в американской политике в прошлом, но и то, что именно двухпартийная система неолиберализма создала условия, которые привели Трампа к власти. В августе 2017 года историки из Йельского и Оксфордского университетов Сэмюэл Мойн и Дэвид Пристленд подвергли критике концепцию о том, что «демократия находится в осаде» и «тоталитаризм возвращается», назвав ее формой истеричной и контрпродуктивной «тиранофобии». Это была почти не завуалированная критика Снайдера. «Небо не падает на Землю, а светофоры не мигают одним красным», — писали они.
Нетрудно догадаться, почему «О Тирании» стала мишенью для левых, раздраженных попытками вовлечь их в антитрамповский народный фронт. Выборы 2016 года стали свидетельством первого за полвека серьезного возрождения социализма в США. Многие левые не хотели вступать в союз с либералами, которые не смогли остановить Трампа. И все же Снайдер никогда не был неолиберальным триумфалистом. «Я искренне думаю, что люди просто хотят, чтобы это было правдой. Потому что им было бы удобно, если бы это было правдой», — сказал он мне. В предыдущих работах он осуждал фундаментализм свободного рынка, а в эпилоге книги «О тирании» писал, что опасность Трампа заключается в том, что он выведет США из «наивной и несовершенной демократической республики в запутанную и циничную фашистскую олигархию». То, на что надеялся Снайдер, отличалось от обоих вариантов. Как он писал в следующей книге «Дорога к несвободе», это «обновление, которое никто не может предвидеть».
Как признает сам Снайдер, когда он писал «О тирании», то недостаточно учел, что Трамп был знакомым типажом американской истории: «Я считал, что это было ново и опасно. Наверное, я немного ошибся насчет нового». Но он говорит, что был прав насчет того, что люди будут говорить сами себе: «Америка исключительная страна. Здесь не может произойти ничего плохого». На протяжении всего президентства Трампа Снайдер продолжал предупреждать, что тот попытается удержаться у власти незаконным путем. В эссе, опубликованном через несколько дней после штурма Капитолия, он не упустил шанса на самовосхваление: «Еще в октябре мне было ясно, что действия Трампа предвещают переворот. И я говорил об этом в прессе».
Даже Мойн называет коллегу Снайдера «чрезвычайно одаренным человеком» и не оспаривает его претензии на звание провидца. В статье 2017 года он и Пристланд утверждали, что «нет никаких реальных доказательств того, что Трамп хочет захватить власть неконституционным путем, и нет никаких оснований полагать, что он сможет добиться успеха». Мойн сказал мне, что до сих пор придерживается этой точки зрения, даже после осады 6 января. «Я не верю, что демократия когда-либо была на грани падения», — говорит он. Тем не менее он признает, что в массовом сознании Снайдер «выиграл дебаты о Трампе».
________________
Вплоть до начала войны Снайдер не был уверен, стоит ли ждать нового вторжения России в Украину. «Не было такой пропаганды, как в 2014 году, — говорит он. — Моя интуиция возникла из-за российской пропаганды, но теперь они испытывали меня». В конце февраля он был в Нью-Хейвене, вел два курса в Йельском университете, а также третий, посвященный свободе, в тюрьме в Центральном Коннектикуте. После начала войны, 24 февраля, он и Шор отменили запланированный семейный отпуск. «Это казалось неправильным с моральной точки зрения», — говорит он.
Его друг Джейсон Стэнли сказал мне, что для Снайдера война «не была абстрактной»: «Всегда нужно помнить об этом. Там его друзья. Тим очень серьезно относится к дружбе. Это люди, которых он знает десятилетиями». Но верно и то, что война стало яркой иллюстрацией идей, которые формировали творчество Снайдера в последние 30 лет. Совершенно очевидно, что удивительно успешная оборона Украины представляет собой пример той геополитической активности, которую он пытался найти в историографии Восточной Европы. Война также подняла важные вопросы об украинской государственности и государстве, на исследование которых Снайдер потратил многие годы. И хотя он предсказывал, что исход войны решат материальные факторы — гуманитарная поддержка, списание долгов, поставки оружия — он сам рассматривает войну и как борьбу идей. Для Снайдера неоднократные заявления Путина о духовном единстве русского и украинского народов — не просто пропаганда, призванная скрыть трезвый стратегический расчет. Это часть глубоко укоренившегося неоимперского видения, которое Путин сформировал из чтения Ильина, советской истории и общего ощущения величия России.
Внимание к идеям привело к тому, что Снайдер подвергся критике со стороны представителей реалистической школы международных отношений. Старший научный сотрудник аналитического Центра Стимсона Эмма Эшфорд называет себя поклонницей исторических работ Снайдера. Но она же говорит: «Его понимание мировых проблем неизгладимо формируется тем, что он считает идеи более важными. А я бы сказала, что вторжение России в Украину было в не меньшей степени попыткой поддержать ее падающую роль в регионе». Этот спор вовсе не только академический. Если вы считаете, как Эшфорд, что Россией движут стратегические опасения, то каждое дополнительное вмешательство Запада рискует усугубить первоначальные причины войны и затянуть конфликт. Напротив, если вы, как Снайдер, верите, что корни войны лежат в путинском фашистском мировоззрении, тогда победа на поле боя становится обязательной. «Многие умные люди говорили это и до меня, но фашизм никогда не был дискредитирован. Он был только побежден. Россияне должны быть побеждены, как были побеждены немцы», — говорит Снайдер.
В 2004 году, когда протесты против коррупции и фальсификаций на выборах переросли в то, что впоследствии стало Оранжевой революцией, Снайдер писал, что «Украина сегодня — это испытание для Европы». Почти 20 лет спустя очевидно, что он рассматривает войну в Украине как испытание не только для Европы и США, но и для себя самого. После того, как прошлой осенью он вернулся из Киева, его попросили стать амбассадором United 24 — краудфандинговой кампании, которую Зеленский запустил в первые дни войны. Организаторы предположили, что он захочет собрать средства на восстановление библиотеки в Чернигове, разрушенной российскими обстрелами в начале войны.
«Я думал об этом. Я знал ту библиотеку. Я знал Чернигов. Я был там в сентябре и видел руины. Для меня как историка это было бы совершенно естественно. Никто не скажет: «О, вы делаете что-то не так, собирая деньги для библиотеки», — говорит Снайдер. Но он не хотел принимать решения, основываясь на том, что казалось ему «политически правильным» или самым простым. Вместо этого он спросил своих украинских друзей, что было бы наиболее полезным: «Они все как один сказали: «Дроны». Историки сказали: «Дроны». Гуманисты сказали: «Дроны». Борцы за мир сказали: «Дроны».
Я спросил Снайдера, поступил бы он так же, если бы его друзья в Киеве сказали, что им нужно наступательное оружие? Скажем, боевой танк. «Нет, — отвечает Снайдер. — Тут ты меня подловил». Он признает, что система защиты от беспилотников — это оружие. «Но это оружие предназначено для спасения жизней мирных жителей, когда Россия открыто угрожает уничтожить инфраструктуру, уморить голодом и заморозить как можно больше людей. Вы не можете остановить это, перестроив библиотеку. Вы не можете остановить беспилотник политкорректностью. Но если бы они сказали: «Вы поможете нам с финансированием танка?» — я бы ответил: «Нет». Я думаю, что это просто показывает предел моей готовности принимать удары. Наверное, было бы нормально собирать деньги на танк», — рассуждает он.
«Я знал на 100%, что люди скажут: «Посмотрите на него! Он активист, он собирает деньги для правительства», — говорит Снайдер. В особенности он думал так о критиках в Германии, «где миссия интеллектуала состоит в том, чтобы критиковать других за то, что они интеллектуалы». Снайдер собрал более $1,2 млн на систему защиты от дронов менее чем за три месяца. Тут же последовала критика, как он и ожидал. Но, по его словам, это лишь подтвердило для него, что он сделал правильный выбор.
В книге «Думая о XX веке», которую Снайдер помогал писать историку Тони Джадту перед его смертью в 2010 году, Джадт утверждал, что современные интеллектуалы стоят перед выбором: вдумчиво писать для небольшой аудитории или стать теми, кого он называл «медиаинтеллектуалами». «Это означает нацелить ваши интересы и мнения на сокращающуюся аудиторию телевизионных дебатов, блогов, твитов и тому подобного», — писал Джадт. Он настаивал, что эти два пути нельзя сочетать.
Не все согласятся, что Снайдер полностью избежал дилеммы Джадта. Но пока ему достаточно того, что он называет «профессиональной гигиеной» для избежания чрезмерного заражения. Курс об Украине, который он читал в Йельском университете и на YouTube, можно справедливо назвать проукраинским в том смысле, что он решительно опровергает утверждения Путина о том, что «Украина — не настоящая страна». Но тысячелетняя история, которую он рассказывает, сложна и удивительна, совсем не похожа на емкие, почти пропагандистские призывы, которые Снайдер пишет в соцсетях.
Снайдер говорит, что не чувствует философского противоречия между работой историка и публициста. Он склонен преуменьшать любые опасения о возможных последствиях войны для его репутации. Тем не менее, связав себя с действиями украинской самообороны, он поставил на кон самого себя, а это редко делают публичные интеллектуалы его уровня. В конце концов, все войны грязны. Даже те войны, которые предлагают то, что он называет «необычайной моральной ясностью». На вопросы, с которыми вскоре столкнется Украина — как закончить войну, как восстановить страну — вероятно, потребуются ответы, которые не могут быть даны простыми апелляциями к базовым ценностям.
Украинский музыкант Святослав Вакарчук говорит о своем друге: «Некоторые думают, что он романтик. Я бы сказал, что он не романтик, а идеалист». Это различие кажется правильным. Снайдер — не Кристофер Хитченс: он не жаждет экзистенциальных острых ощущений от свистящей артиллерии и огня над головой. «Конечно, я не чувствую, что война в Украине — это исполнение моего предназначения или что-то в этом роде», — говорит Снайдер. Тем не менее его вера в силу идей имеет важное последствие: идея, которая вам ничего не стоит, ценится точно столько же. Как он сказал в нашем последнем разговоре в Нью-Хейвене, даже хорошие идеи «нереальны, если вы не готовы сделать хоть какую-то мелочь, чтобы воплотить их в жизнь».