The Atlantic: Эта женщина бросила вызов российскому тюремному государству

Евгения Кара-Мурза объездила мир, чтобы рассказать о заключении своего мужа и защитить бесчисленное множество других политзаключенных, посаженных по воле Кремля.

Автор — писатель и историк Линда Кинстлер, преподаватель Джорджтаунского университета.

Евгения Кара-Мурза быстро шла мимо Капитолия, постукивая каблуками по тротуару, чтобы вовремя успеть на следующую встречу. Это был вечер в Вашингтоне в конце октября. Законодатели медленно переходили от одного кризиса к другому. А Евгения только что дала показания перед двухпартийной Хельсинкской комиссией Конгресса США о своем собственном непрекращающемся кризисе: ее муж Владимир Кара-Мурза, личный враг Кремля и один из самых известных заключенных российской тюремной системы. Либеральный российский оппозиционный политик и журналист находится в заключении с прошлого года по подозрению в неподчинении приказам полиции, распространении дезинформации и государственной измене.

«Мой муж — политик. Знаете, он великолепен во всем этом, — говорит она, указывая на здание Конгресса. — А я никогда не хотела ничего этого».

Евгения живет в пригороде Вашингтона в штате Вирджиния с родителями и тремя детьми 12, 14 и 17 лет. Она и дети — граждане США. У Владимира есть постоянный вид на жительство в США и двойное гражданство России и Великобритании. Пара переехала в Вашингтон в 2004 году, когда Владимиру предложили работать главой вашингтонского бюро RTVI — частной российской новостной телекомпании. Годом ранее он баллотировался в Госдуму РФ, но проиграл политику из правящей партии «Единая Россия». «Это были последние свободные выборы в России. Свободные, но несправедливые», — говорит Евгения.

«Ситуация в России ухудшалась с каждым днем. И чтобы Владимир мог продолжать работать так, как считает нужным, мы подумали, что будет лучше, если семья будет в безопасном месте», — говорит Евгения, переводчик по профессии. Она переправила коробки со словарями через Атлантику и продолжила работать в США. Там у нее и Владимира родились трое детей. Они вели тихую семейную жизнь. «Я оставалась с детьми, работала из дома, переводила», — рассказывает Евгения.

Ее муж продолжал общественную деятельность и часто возвращался в Россию, чтобы поддерживать оппозицию. Он был автором закона Магнитского в США от 2012 года о введении санкций против российских нарушителей прав человека. Он также был протеже либерального российского политика Бориса Немцова, убитого в 2015 году. В 2018 году он нес гроб на похоронах сенатора Джона Маккейна. Владимир посвятил жизнь работе на благо свободного и либерального российского общества. Но при этом он наблюдал, как Путин вводит все больше и больше репрессивных мер и на каждом шагу попирает демократические принципы. Он пережил две попытки отравления со стороны ФСБ. После каждой он возобновлял свои переезды между Вашингтоном и Москвой. В апреле 2022 года его арестовали в Москве вскоре после того, как он заявил по CNN, что Россией правит «режим убийц». Год спустя его приговорили к 25 годам лишения свободы. В марте Минфин США ввел санкции в отношении российского судьи, свидетеля-эксперта и следователя, участвовавших в деле против Владимира. Их обвинили в нарушении прав человека в соответствии с глобальным законом Магнитского от 2016 года, в создании которого он также принимал участие.

Когда говорят о России после Путина, часто предполагается, что лидер оппозиции Алексей Навальный может стать президентом, а Владимир Кара-Мурза — министром иностранных дел. Но на данный момент оба находятся в тюрьме. В июле Навальный вызвал Кара-Мурзу свидетелем защиты на суд, который проходил в колонии. «Только в нашем суде экстремист может вызвать свидетелем изменника родины,» — заметил Алексей, приступая к своим вопросам.

«Да все бывает», — ответил Кара-Мурза.

В начале сентября Кара-Мурзу внезапно этапировали из СИЗО в Москве. Когда я говорила с Евгенией в сентябре, она не знала, куда его увезли, в каком он состоянии и жив ли.

К моменту, когда Евгения давала показания Хельсинкской комиссии, адвокаты Владимира нашли его в омской тюрьме ИК-6 — исправительной колонии строгого режима в Сибири. Руководство опустошило весь тюремный блок к приезду Владимира, но даже тогда его заключили в «карцер» — одиночную камеру размером примерно 3 на 1,5 метра, где кровать прицеплена к стене с 06:00 до 22:00. В течение дня ему дают металлический стул без спинки и одну книгу. Если он закрывает глаза в часы бодрствования, на него кричат из громкоговорителя. «Это пытка, — говорит мне Евгения. — Они следят за ним 24/7».

Связь Владимира с внешним миром крайне ограничена. Ему разрешено читать и писать письма лишь по 90 минут в день. По истечении этого времени у него забирают ручку, бумаги и фото семьи. «По российским законам, людей нельзя держать в штрафных изоляторах более 15 суток, — говорит Евгения. — Он находится там с 21 сентября, со дня прибытия в колонию».

Чем дольше Владимир остается в тюрьме, тем актуальнее деятельность Евгении в его защиту. За последний год она побывала в Германии, Бельгии, Австрии, Франции, Чехии, Канаде и Англии. Она говорила с дипломатами о деле своего мужа и привлекала внимание к условиям содержания политзаключенных в России и во всем мире. Она рассказывает о своем горе и горе своего народа каждому, кто ее слушает. Это изнурительная и истощающая работа, но остановиться — значит отказаться от дела, поэтому она продолжает ездить, произносить речи, пожимать руки и принимать награды от имени Владимира. Награды копятся у нее дома, все еще в оригинальных коробках. «Мне бы хотелось отдать их все обратно, — сказала она, — и вернуть его».

За последние годы власти РФ посадили в тюрьму практически каждого, кто осмелился выступить против репрессивной политической системы. Фактически страна превратилась в тюремное государство. Сотни россиян и бесчисленное число украинцев, в том числе тысячи детей, оказались заложниками Кремля. Их местонахождение во многих случаях неизвестно. Давний адвокат Владимира Вадим Прохоров рассказал мне, что во время посещения клиента в российской тюрьме его коллега обнаружила там 50 украинцев. «После ее визита 40 из 50 заложников были освобождены, поскольку не было никаких законных оснований для их задержания, — сказал он. — Для украинских пленных это вопрос жизни и смерти». Он не назвал имя того российского адвоката, чтобы защитить ее.

В прошлом месяце Навальный пропал на 20 дней, пока его этапировали из одной тюрьмы строгого режима в другую. Его адвокатам удалось найти его и встретиться с ним лишь 26 декабря в арктической колонии, где он находится и сейчас. Через два дня после того, как его нашли, судебное разбирательство по одному из его дел, тем не менее, состоялось без него. Судья Ирина Ким абсурдно заявила, что Навальный не участвовал в слушании, поскольку его местонахождение неизвестно. «Весь мир знает, где находится Алексей Навальный, а судья Ким нет, — написала Евгения в X (бывший Twitter). — Бедная судья Ким».

В каждом публичном выступлении Евгения старается упоминать поименно некоторых несправедливо задержанных. Свои показания Хельсинкской комиссии она начала с того, что спокойным и тихим голосом рассказала о 16-летнем Никите Уварове, приговоренном к пяти годам лишения свободы за взрыв виртуального здания ФСБ в игре Minecraft. Евгения напомнила комитету, что с февраля 2022 года в России незаконно арестованы около 20 000 человек, по меньшей мере 565 из которых несовершеннолетние. Среди задержанных — 18-летний Илья Подкаменный, которому грозит пожизненное заключение за предполагаемый вандализм на железной дороге, а также 22-летний Ибрагим Оруджев, который может получить 15 лет за то, что сфотографировал часы работы московского военкомата. 64-летний активист Игорь Барышников приговорен к 7,5 годам за публикации в Facebook о преступлениях России в Украине. Экс-сотрудница избиркома и соратница Навального Ксения Фадеева приговорена к девяти годам за активизм. Еще несколько соратников Навального попали в тюрьму, другие бежали из страны. 40-летний оппозиционный политик Илья Яшин приговорен к 8,5 годам за высказывания о резне в Буче. 33-летняя Саша Скочиленко получила восемь лет за размещение антивоенных лозунгов на ценниках в супермаркете.

Евгения знает, что в российской пенитенциарной системе даже простого разговора о тех или иных задержанных может быть достаточно, чтобы им обеспечили хоть какой-то комфорт в камерах.

«Иногда они получают медицинскую помощь, иногда звонят по телефону своим семьям, иногда прекращаются пытки, — говорит она. — Я не могу говорить только о [Владимире], когда знаю, что наши друзья и коллеги находятся за решеткой».

Закончив брифинг в Конгрессе, Евгения задержалась, чтобы сфотографироваться с родственниками израильтян, взятых в заложники ХАМАС 7 октября. Пока она говорила, они сидели за ее спиной. Куда бы она ни шла, ее приветствуют как члена несчастной плеяды родственников тех, кто несправедливо отнят у семьи и отдан на милость враждебной власти, что вынудило их родственников обращаться к правительствам с просьбой о помощи.

Тюремное заключение Владимира затянулось, а его физическое состояние ухудшилось. Поэтому Евгения пытается убедить западных чиновников более решительно противодействовать тому, что она считает новым и опасным витком захвата заложников по всему миру. Автократы, такие как Путин, увидели, что заложники могут быть эффективным инструментом, чтобы получить то, чего они хотят от других стран, а также для подавления внутреннего инакомыслия. По ее словам, до сих пор США и их союзники пассивно реагировали на эту тактику России. «Они не должны просто минимизировать ущерб, — говорит она. — Это должно быть проактивно. Мне бы хотелось, чтобы демократические страны объединились и разработали инструменты, позволяющие предотвратить это». По ее словам, западные правительства могут применить более жесткие санкции к России, а большее число стран может официально признать ее террористическим режимом.

В то же время Евгения хочет, чтобы люди поняли, что понятие «Россия» нельзя сводить к тому злу, олицетворением которого стал Кремль. Она всегда напоминает аудитории, что эта нация состоит из более чем 140 млн человек, разбросанных по 11 часовым поясам, многие из которых осмелились протестовать против режима. За эти небольшие акты сопротивления их посадили и подвергли пыткам. Россия, как любит говорить Евгения, — это дом и для таких людей, как Саша Скочиленко: «Она художник, пацифист — все, что ненавидит Путин. Эта молодая красивая девушка не боится всех этих абсолютных монстров и улыбается в тюремной камере. Она тоже Россия».

Евгения родилась на Дальнем Востоке России, на Курильских островах, к северо-востоку от Японии. Она мечтала стать переводчиком и представляла, что будет жить в Москве и путешествовать по франкоязычным странам. Они с Владимиром познакомились еще детьми, но полюбили друг друга, когда встретились в Москве. Им было по 20 лет. Она всегда защищала его, несмотря на сопряженные с этим риски. «Я предана ему, а он предан своему делу. Я вышла замуж за весь комплект», — говорит она. Когда Владимира отравили в 2015 году, а затем и в 2017 году, Евгения летала в Москву, чтобы забрать мужа и сопроводить обратно в США на лечение. Оба отравления привели к множественной патологии органов и временной коме.

«После второго отравления он не мог ходить и бредил», — вспоминает Евгения. Рядом с ним она держала ведро на случай, если его будет тошнить. «Мне пришлось выдержать все это, чтобы быть уверенной, что наша семья переживет это», — говорит она.

Ее близкая подруга и коллега Наталья Арно, президент Фонда «Свободная Россия» и такая же эмигрантка из России, встречала чету Кара-Мурза в аэропорту, когда они вернулись в США после второго отравления. Из-за отравлений у Владимира развилась полинейропатия — хроническое нервное заболевание. «Она очень старалась помочь ему прийти в себя, — рассказала Арно. — Она была его лечащим врачом, она была для него всем».

Оправившись от наиболее острых последствий отравления, он вернулся к работе. В начале апреля 2022 года Владимир прибыл в Москву. Когда я спросила Евгению, как они обсуждали его решение вернуться в Россию, она ответила, что никаких обсуждений не было. Сказать мужу не делать этого было все равно, что сказать ему, что он должен отказаться от того, кто он. Ее это не интересовало. «Я бы ушла, если бы он стал кем-то другим, — сказала она. — Это бы не сработало».

В последний раз они виделись в Париже незадолго до его ареста, провели вместе несколько дней. Они расстались как обычно, надеясь, что эта поездка будет такой же, как и все остальные. Но они знали, что для Владимира даже просто ступить на российскую землю означало еще раз сыграть в рулетку с жизнью. Они вылетели в тот же день: Евгения — к детям в Вашингтон, а Владимир — на работу в Москву.

«Мы не ожидали, что его арестуют, но думали, что его могут убить, — говорит она. — Он уже пережил два покушения».

Хотя официальный приговор Владимиру — 25 лет лишения свободы, его адвокат Прохоров говорит, что «фактически это пожизненное заключение, а в его случае — еще и смертный приговор по состоянию здоровья; у него заболевание, которое очень трудно лечить, даже если бы он был на свободе». Российский закон запрещает тюремное заключение людей с полинейропатией.

Этим летом Владимиру сказали, что ему дают шесть телефонных звонков с семьей. Евгения и дети ждали у телефона в назначенные дни. «Вначале ему запретили разговаривать со мной, он мог говорить только с детьми, — рассказала Евгения. — Я думаю, что для них я такой же предатель, как и он». Детям было дано по пять минут на разговор. Они заранее отрепетировали, что хотели сказать отцу. На втором звонке, когда дети закончили говорить с Владимиром, их дочь Соня дала телефон маме. «Я сказала: “Нет, я не могу с ним разговаривать, нас отключат”. Но она сказала: “Мама, мы закончили. Просто скажи ему, что любишь его”. Я взяла трубку, и меня не отключили. Мы поговорили. Я впервые с апреля 2022 года услышала его голос. Но когда они поняли, что он разговаривает со мной, его за это наказали», — вспоминает Евгения. Ему не разрешали звонить по телефону в течение как минимум месяца.

Даже находясь в тюрьме в Москве, Владимир все же умудрялся писать статьи для The Washington Post. «У нас был хитрый способ их переправить», — рассказала Евгения. Она перепечатывала рукописные черновики и отправляла их давнему редактору Владимира Кристиану Кэрилу, который готовил их к публикации. «Я знаю, что ей действительно тяжело, — сказала мне Кэрил. — Но она не может признать, что ей тяжело, потому что то, через что он проходит, неизмеримо тяжелее».

Сейчас, когда Владимир находится в колонии строгого режима в Омске, его публичная писательская деятельность практически прекратилась. Евгения не желает создавать дополнительные риски для адвокатов, доступ которых к нему и без того ненадежен и опасен. В апреле Прохоров был вынужден бежать из России, так как мог сам быть арестован. А нескольких адвокатов Навального заключили в тюрьму. Однако в канун Нового года Владимир смог отправить короткое письмо сторонникам, пожелав им всего наилучшего в 2024 году и напомнив, что «в России перемены начинаются тогда, когда вы меньше всего их ждете». Он заранее написал сообщение, чтобы оно прошло через тюремную автоматизированную систему доставки до наступления каникул у цензоров.

В эти дни Евгения отмечает праздники без Владимира: он пропустил два Дня Благодарения и почти два года дней рождений. Письма через тюремную систему обмена сообщениями — единственный способ, как она и дети могут общаться с ним. Они знают, что все, что они пишут, должно пройти проверку цензуры, прежде чем будет передано. Накануне Дня Благодарения Евгения показала мне фотографию последнего письма Владимира от 19 ноября. Он писал, что ему разрешили оставить вторую книгу в камере и что он читает «Записки из мертвого дома» Достоевского, чтобы скоротать время. Он также посылал им свою любовь.

«Раньше мне казалось, что я везу нашу семью через реку, пытаясь переправиться на другой берег, — рассказала Евгения. — Теперь я даже не знаю, куда плыву».

После ареста Владимира Евгения познакомилась с большим числом жен, партнерш и матерей российских политзаключенных — «удивительных женщин, которые отказываются смириться с тем, что на них свалилось», говорит она. Одна из ее кумиров — покойная советская диссидентка Наталья Горбаневская, которая в молодости осмелилась протестовать на Красной площади против советского вторжения в Чехословакию. Затем ее арестовали, судили и отправили в психиатрическую больницу на несколько лет. После ее освободили и разрешили эмигрировать. Эта история и истории бесчисленного множества других людей поддерживают Евгению: «У меня такое чувство, будто я уже полтора года бьюсь головой о стену. Но потом я думаю обо всех тех, кто провел годы в тюрьме, хотя их близкие и боролись как сумасшедшие».

Каждый раз, когда Кремль арестовывает еще одного человека, это касается и его близких, что порождает целый каскад горя. «Одна из моих самых больших бед, — говорит Евгения, — что я и не в России с ним, и не с детьми. Я просто где-то в подвешенном состоянии. Меня нет. Часто кажется, что я предаю детей и при этом не добиваюсь ничего, чтобы вернуть Владимира».

Ее дочь Соня в прошлом году дала показания Конгрессу, попросив чиновников помочь освободить ее отца. Она украсила чехол от телефона матери фотографией всей их семьи, улыбающейся перед собором Василия Блаженного на Красной площади.

«Это дети. Иногда у них все хорошо, а иногда им трудно, — говорит Евгения. — Я дважды возвращала их отца. Они ждут, что я сделаю это снова».

Читать оригинал