Sapere Aude: Что происходит с украинским обществом на пятом году войны?
Автор: Михаил Минаков
Пятый год полномасштабной войны стал для Украины временем не только физических испытаний, но и глубоких структурных изменений, которые внешние наблюдатели часто могут не замечать за термином resilience. Политический философ из Украины Михаил Минаков провел исследование, в котором попытался зафиксировать новую социальную реальность.
«Оказалось, мы фактически не знаем страны»
Мой доклад основан на исследовании, которое пока до конца не завершено — сделана только первая волна. Своей исследовательской задачей я видел изучение того, что происходит с украинским обществом, когда все страхи, все то плохое, что можно было себе представить и вообразить, реализовалось. Украинское общество живет во время полномасштабной войны более четырех лет. Это уже дольше, чем советское общество жило во время Второй мировой — именно той ее части, которая называется Великая Отечественная. А за те неполные четыре года, которые советское общество прожило в ту войну, режим, его легитимность и идентичности изменились самым радикальным образом.
У нас, находящихся за пределами Украины, было такое впечатление, что война закончится, и все вернется на круги своя, несмотря на эти четыре года. А потом в какой-то момент стал очевиден разрыв между социальным опытом украинцев, которые остались в стране, и воображением ученых и интеллектуалов, живущих за ее границами. Этот разрыв настолько глубок и значим, что оказалось, мы фактически не знаем страны. Вы, конечно же, увидите, что на четырехлетие войны в Германии, Англии и США вышла масса книг, и везде будет только один buzzword, одно словечко — resilience. Но это наше эмигрантское слово, это наше воображение и то, как мы смотрим отсюда туда. Это объективация и отчуждение опыта, которого мы не понимаем.
Поэтому я в какой-то момент решил попытаться преодолеть этот разрыв с помощью того, что предлагает нам понимающая социология — интервью. Это были интервью с учеными, которые оставались все это время в Украине. Исследование было построено на полуструктурированных интервью. Все, кого я приглашал к участию, — это профессора со стажем не менее 15 лет, те, кто имеет постоянный доступ к социологическим и политологическим исследованиям и возглавляет либо кафедру, либо факультет, либо и то, и другое. То есть это статусные люди, которые все время оставались там. В итоге со мной говорили девять мужчин и лишь одна исследовательница; вторая волна будет уже больше ориентирована на женщин. Оказалось, что голос мужчин, живущих в Украине, сейчас не слышен, а готовность мужчин-исследователей говорить была на несколько порядков выше: они готовы были сразу менять свой график, лишь бы высказать мнение. Я спрашивал их о том, как они оценивают изменения, что из них обратимо, а что необратимо. Эти изменения связаны с пятью блоками: социальным временем, социальным пространством, демографической структурой, классовой структурой и представлениями о будущем.
«Рабочие почти полностью вымыты в армию; люди из прекариата совершили рывок в бюрократию»
Структурная перестройка — это первый блок. Украинское население уменьшилось — это уменьшение составляет по разным подсчетам от 20 до 35%, включая выехавших и погибших. Самое большое количество выехало в 2022—2023 годах, а в 2025 году наметилось новое возрастание волны. При этом наблюдается снижение рождаемости, и это переживается как угроза будущему. Плюс демографическая политика в Украине устроена так, что молодым мужчинам позволили не быть призванными на фронт до 25 лет, и когда для этой когорты была открыта граница, многие выехали, что спровоцировало еще один скачок.
Все эти факты известны, однако важно то, как они обсуждаются и воспринимаются внутри страны. В медиа демография подается сенсационно, через ужасы и страхи. Во время исследовательских интервью общая линия сводится к тому, что миграция — это не кратковременное прерывание, а процесс, который постепенно закрепляется в жизненных траекториях. Исследователи в Европе — в Польше, в Германии — постоянно замеряют, сколько мигрантов желают или не желают вернуться, планируют они это или нет. Но это планирование специфическое, в духе «потом разберемся»; на фокус-группах в основном отвечают: «Мы потом разберемся, вот война закончится — увидим». Это очень специфическое отношение к будущему. Но интеллектуалы подают потерю населения и демографический спад как диагноз, по которому есть консенсус. Интересно, что присутствует умеренный оптимизм, связанный с тем, что вернувшиеся из эмиграции привезут новое качество в виде ожиданий от правовой, политической и экономической ситуации.
Если представить территорию Украины и то, как было структурировано общество от Киева до Харькова, Донецка, Запорожья, Днепропетровска и Одессы, то окажется, что более 70% населения жило в урбанистических агломерациях, которые почти все пострадали во время войны. То есть та структурная хорда народа, существовавшая приблизительно с 1951 года, исчезла, ее больше нет. Вместо этого возникает новое пространство и новая структура. В 2024 году Кабинет министров утвердил Демографическую стратегию Украины — это очень интересный документ, который нужно читать глазами человека, прошедшего через страх. В нем описывается будущее, где, например, послевоенная экономика будет зависеть в большинстве от рабочих старше 65 лет. Это экономика пожилых людей, проживающих в неподготовленной части страны — в западной и центральной Украине, где условия для жизни и экологическая ситуация за счет недостатка пресной воды хуже, чем были в последние 70 лет.
Очень сильно изменилась территориальная структура рынка труда. В Киеве, Днепре и Одессе разная ситуация с безработицей: в Киеве в одних секторах она есть, а в других наблюдается огромная нехватка рук. В Одессе же, несмотря на то что это реально прифронтовой город под постоянными ударами, молодые люди уже в 16 лет идут на работу из-за больших зарплат, особенно в рекреационном секторе. Вдруг понимаешь, что возникли «карманы» на рынке труда со сверхспросом на рабочие руки. Понятно, что есть несоответствие в переподготовке, и в старых развитых регионах процветают только сектора, связанные с обслуживанием военных — там настоящий бум.
Военные сегодня — это главный средний класс в Украине. Классовая структура изменилась, и средний доход по стране теперь определяют они. Вокруг них тут же возникает сфера услуг, работающая на эту часть населения. Военные возникли как новый социальный класс, это уже более чем сословие. Они возникали медленно, со своим специфическим отношением к закону и дисциплине, но сейчас это уже нечто более стройное и структурированное. Изменилась и украинская бюрократия. Долгое время креативная сфера и информационные технологии были, в общем-то, прекариатом с доходом выше среднего. Теперь из этих сфер люди переходят на госслужбу. Государство сегодня — основной источник перераспределения средств, более 90% проходит через бюджет, и эти люди из прекариата совершили рывок в бюрократию. Это очень интересный процесс, когда у госслужащих возникают новые неожиданные навыки или отсутствуют те, что были нужны последние 30 лет.
Произошла инверсия пролетариата и прекариата: рабочие почти полностью вымыты в армию. Мужчины 45+, кто еще в советские времена учился в училищах и техникумах, почти все оказались на фронте. Этот класс исчез из мирной жизни. Многие мои собеседники указывают, что сегодня очереди в ТЦК (военкоматы. — прим. ред.) — это место, где можно проводить социальные исследования. Там долгое время находятся и общаются между собой военнообязанные, вдовы, родители погибших, раненых или служащих. Некоторые профессора стали проводить свои исследования прямо в этих очередях.
«Доверие на горизонтальном уровне есть, но ресурсов не хватает»
Что касается солидарности, то структура территории изменилась за счет отъезда людей за границу или в тыл. Вся территория теперь поделена: фронт — это мужское население; прифронтовые пункты — это очень пожилое население, которое не уезжает; далее несколько крупных центров вроде Киева, Винницы, Кропивницкого, Ровно, куда уезжают все, кто может. Во время интервью я узнал, что около трети новых киевлян — это сельское население с Левобережья, чье поведение было специфическим, так как жизнь в большом городе для них в новинку. Но этой зимой, когда начались блэкауты, эта группа в основном двинулась дальше на запад страны.
На фоне такой структуры территории солидарность, которую в 2022 году называли resilience, теперь измеряется по двум направлениям: вертикальному и горизонтальному. Если в начале войны оба были крепкими, то теперь заметен растущий дефицит вертикальной солидарности и определенная асимметрия. Выживание в основном идет по вертикали, но эта вертикаль сужается. Волонтерство и взаимопомощь остаются, но ресурсы за четыре года настолько исчерпаны, что теперь, если дрон прилетает в дом, соседи помогут друг другу, но из другого города или села помощь, скорее всего, уже не придет. В 2022 году было естественным, что из Киева или Харькова придут средства для одессита, сейчас же горизонтальная солидарность остается сильной, но в очень узких рамках. Доверие на горизонтальном уровне есть, но ресурсов не хватает — то, что можно было выдерживать четыре года, сейчас подходит к концу.
Существует высокая готовность поддерживать выживание, которая сосуществует с глубоким недоверием к институциональной справедливости. Государственные и общественные фонды пользуются гораздо меньшей поддержкой в виде отчислений. В соцопросах волонтерам по-прежнему доверяют, изменения там не более 10%, но когда смотришь на пожертвования, понимаешь, что ситуация изменилась радикально: их сумма упала более чем в 10 раз.
Общество сейчас делится на несколько категорий: бойцы и некомбатанты, что переживается как иерархия жертвенности; мобилизованные и освобожденные; оставшиеся и мигранты; фронт и тыл; ресурсно богатые и ресурсно бедные; ветераны и уклонисты. Эти шесть категорий задают свою тональность.
Отношение к государству характеризуется идеей, что страна и государство — не одно и то же. Различение здесь такое: страна — теплая, родная, прекрасная, за нее стоит умереть, это общий жизненный мир. К государству же отношение двойное: с одной стороны, оно холодное, давящее и потенциально обманчивое, но в то же время — это защитник и необходимое зло. Если до 2022 года анархическое отношение к государству было нормой для 70% населения, то потом поддержка выросла до 90%, а сейчас она специфицировалась. Это зло, но зло необходимое; это принудительная эксплуатирующая способность, от которой мы инструментально зависим, но это не означает доверия. На институциональном уровне доверие низкое, но как только переходишь в регистр «страна», поддержка мгновенно вырастает. Это объясняет, как высокая самоотдача соседствует с низким доверием к институтам: главнокомандующего поддерживают свыше 80%, а доверяют президенту — 20%.
Здесь важен аспект эластичности. Все четыре года люди жили в эмоциональных качелях: эйфория и ужас, гнев и умиление сменяли друг друга по нескольку раз в день. За месяц-два это приводит к измеримому выгоранию, а за четыре года происходят необратимые процессы. Коллеги из Одессы и Харькова описывают общество как крайне реактивное, находящееся в таком напряжении, что переход от консолидации к критике или от доверия к подозрению занимает часы. Это несет риски чрезмерной корректировки и манипуляций, так как у политиков возникают новые возможности, которые пока не используются из-за отсутствия выборов.
«Война, став рутиной, не стала нормой»
В моральном центре общества находятся военные, волонтеры, медики и коммунальные работники. Героизм здесь понимается прежде всего как ответственность тех, кто выдерживает и продолжает предоставлять услуги, несмотря на риск гибели, особенно при так называемых «вторых прилетах» дронов (когда после первого удара приезжают социальные службы разбирать завалы и оказывать первую помощь, и тут прилетает второй дрон). В обществе установилась четкая структура, но война, став рутиной, не стала нормой. Люди приспосабливаются к тревогам, но не принимают это как морально нормальное. Это ведет к эффектам «отложенной жизни» и сужающихся горизонтов будущего. Семьи и коллективы откладывают решения о судьбе и детях на «после войны». Мигранты внутри страны часто больше общаются между собой, чем внутри новых сообществ. Например, ребенок мог уехать со своей семьей в марте 2022 года из Запорожья в Ровно, но его класс по-прежнему существует виртуально, учительница общается с детками. Выживание не превращается в стабильные жизненные проекты.
Будущее увязывается исключительно с окончанием войны, а убедительной общественной картины этого будущего сейчас нет. В медиа и публичном секторе отсутствуют предложения от лидеров страны, которые воспринимались бы как такая картина, и, что важно, явного социального запроса на это тоже нет. Дискурс победы, достигший пика летом 2023 года, сейчас почти исчез, сменившись разговорами о справедливом мире и выживаемом исходе. Парадокс военной перестройки в том, что война дала импульс для мобилизации и новой моральной иерархии, но теперь само окончание войны начинает вызывать страх. Рутина стала настолько влиятельной, что прекращение войны воспринимается как риск перехода ко времени, когда начнут подводить итоги и сводить счеты: насколько справедливым было распределение бремени и будет ли горизонт будущего общим для всех — для днепровца, лучанина и львовянина. Украинское общество претерпело перестройку, в ходе которой одновременно усилились и виды сплоченности, и виды раздробленности, и теперь эта новая структура опасается прекращения условий войны. Она стоит перед вызовом мира.
Записал: Борис Авдеев