«Republic»: «В какой мере я сам причастен ко злу?» Открытое письмо итальянского писателя и психоаналитика Луиджи Зойя к российским коллегам
В редакцию Republic обратился Луиджи Зойя, итальянский писатель и психоаналитик с мировым именем, бывший президент Международной ассоциации аналитической психологии. В годовщину окончания Второй мировой войны он опубликовал на страницах нескольких зарубежных изданий открытое письмо своим российским коллегам. Редакцию Republic он выбрал для публикации русского перевода — представляем вниманию наших читателей его текст целиком.
В редакцию Republic обратился Луиджи Зойя, итальянский писатель и психоаналитик с мировым именем, бывший президент Международной ассоциации аналитической психологии. В годовщину окончания Второй мировой войны он опубликовал на страницах нескольких зарубежных изданий открытое письмо своим российским коллегам. Нашу редакцию он выбрал для публикации русского перевода — представляем вниманию наших читателей его текст целиком, без пейволла.
Дорогие российские коллеги и друзья,
Я пишу вам по случаю 9 мая — даты, которая нас объединяет. Конец фашизма ознаменовал рождение мира, в котором мы живем: без этого события даже наша психоаналитическая работа не получила бы столь широкого распространения и признания.
Мы привыкли к тому, что из Западной Европы можно было добраться и до России, и до Украины за одну поездку. К сожалению, война прервала авиасообщение между Москвой и Киевом. Мне пришлось делать выбор. Я продолжал проводить с вами сессии по видеосвязи, но очно преподавал в украинской Ассоциации аналитической психологии — в отличие от российской, она находилась в стадии становления. В 2016 году посольство Италии и Итальянский культурный институт в Киеве организовали конференцию, в центре которой был мой доклад. Как это часто бывает в Восточной Европе, аудитория оказалась многочисленной и чрезвычайно внимательной. В амфитеатре уже чувствовался разлом. Высоко, на расстоянии, сидели «русские». В середине — пустота. Внизу, у самой сцены, — «украинцы». Я ставлю эти слова в кавычки.
Мы, психоаналитики, говорим о психологических качествах, которые сложнее демографических определений. По-итальянски мы говорим «новые отцы», имея в виду отца, который заботится о детях с той теплотой, которая традиционно считалась материнской. Говоря о реальных людях, мы можем называть «украинцами» тех, чей родной язык — русский, но кто не желает быть частью России. Ирландцы — европейцы, географически наиболее далекие от Украины, при этом именно они приняли особенно высокую долю украинских беженцев. Веками они были под властью Великобритании. В независимой Ирландии английский язык по-прежнему распространен шире, чем гэльский, поскольку является лингва-франка. Ирландская идентичность сложна, но это не значит, что ирландцы хотят вернуться под власть Лондона: так же и в Украине русский остается наиболее употребительным лингва-франка, но это не означает стремления зависеть от Москвы.
Сегодня «война малой интенсивности» превратилась в полномасштабную — и к тому же позиционную, которую ведут в окопах. Это аспект не только военный, но и символический. В отличие от Второй мировой, во время Первой мировой войны солдаты — как и сегодня — погибали в вырытых в земле ямах, рядом с отрубленными руками, рядом с собственными испражнениями. Восклицать «Как ужасно!» — значит искажать психологическую сложность происходящего. Смерть и страдание ужасны, но психика не может без них обойтись. Мы должны вмещать их в себя, чтобы не раствориться в глупости и потребительстве.
Аналитики имеют дело с внутренними конфликтами. Однако психика существует внутри общества. Мы должны задаться вопросом: что происходит, если наши общества — буквально — воюют друг с другом? Один из первых психоаналитических конгрессов состоялся в Будапеште в 1918 году: англосаксонские участники не смогли присутствовать, поскольку находились в состоянии войны с Австро-Венгрией. В 2025 году Международный конгресс аналитической психологии прошел в Цюрихе. В нем участвовали и российские, и украинские коллеги — это был шаг вперед.
Войны сопровождаются образами указующего перста. Вербовочные плакаты кричат: «Записывайся!» Пропагандистские плакаты призывают: «Победим чудовищного врага!» Наша миссия как аналитиков противоположна. Мы разворачиваем этот перст и теперь, когда он указывает на нас, спрашиваем: «В какой мере я сам причастен ко злу?» Мы знаем, что зло таится в глубинах каждой психики. На YouTube хор российских детей — на вид лет десяти — поет о том, что они счастливы умереть, если дядя Путин попросит об этом. Судя по всему, видео было опубликовано в 2018 году Анной Кувычко, депутатом Государственной думы. На посвященной ей странице «Википедии» ссылка на хор была удалена. Теперь ее можно найти на украинском сайте, и видео вызывает лишь отвращение.
Франкистский фалангизм скопировал фашистский лозунг «Да здравствует смерть!» Но это случилось до 9 мая 1945 года. Можно ли воспитывать любовь к смерти у детей в постфашистскую эпоху? Этот хор имеет психоаналитическое значение, которое даже больше политического. Он подразумевает форму «педо-некрофильного» насилия над несовершеннолетними, некоторые из которых не достигли даже пубертатного возраста. Важно, чтобы вы, наши российские коллеги, дали психологическую оценку деятельности Анны Кувычко.
К следующему Международному конгрессу (2028) было бы желательно организовать дискуссии не о нынешней войне, а о памяти и коллективной травме — теме, имеющей сегодня первостепенное значение. В 1980 году Германское общество предложило провести следующий конгресс в Берлине; Израильское общество выдвинуло в качестве альтернативы Иерусалим и победило. Израильский конгресс состоялся в 1983 году. Между немецкими и еврейскими коллегами разгорались дискуссии: эмоции, чувства, воспоминания, размышления и слезы выплескивались наружу — как никогда прежде на этих конгрессах. С тех пор психоаналитические исследования межпоколенческой травмы умножились — и среди потомков евреев, выживших в Холокосте, и среди афроамериканцев, озабоченных последствиями рабства.
Голодомор — так называют голод, уничтоживший часть украинского населения в 1930-е годы. По сей день ведутся споры, был ли он преднамеренным геноцидом: такую квалификацию поддерживал Рафаэль Лемкин — юрист, введший это понятие в Организацию Объединенных Наций в 1946 году, — и она закреплена в законодательстве многих стран (в том числе ЕС). Оценки числа жертв также расходятся: от 4 до 10 миллионов. Наша задача — не обсуждать числа, а осмыслить колоссальную коллективную травму. В отличие от россиян, большинство ныне живущих украинцев помнят родственников, которые стали жертвами Голодомора. Верно, что коллективизация повлекла за собой голод в нескольких советских регионах. Однако в Украине она приняла апокалиптический характер и сопровождалась уничтожением национальных форм культуры и ее представителей.
Проведем аналогию. Вплоть до 1930-х годов продолжались секуляризация и ассимиляция евреев в европейских обществах. Затем Холокост (Шоа) повернул этот процесс вспять. Укрепление связей между этнической принадлежностью и иудаизмом — даже у светского Фрейда — не только заполнило библиотеки, но и сформировало геополитику, последствия которой зримо ощущаются на Ближнем Востоке. Миллионы жертв Голодомора тоже не исчезают бесследно. «Национальные вопросы», прежде едва различимые, оказались в центре внимания в Израиле и Палестине, Армении и Украине. Среди представителей нашей профессии эти темы должны обсуждаться людьми, а не массами и не нациями. Юнг в интервью, принесшем ему наибольшую известность (Х. Р. Никербокер, 1938, в книге «Юнг говорит»), сказал:
«Ни одна нация не держит своего слова. Нация — это большой слепой червь, следующий за чем? За судьбой, пожалуй. У нации нет чести <…> она даже не человечна <…> ее государственные деятели не могут обладать более высокой нравственностью, чем животная массовая нравственность нации. […Это] чудовище… нечто ужасное <…> Я за малые нации. Малые нации — малые катастрофы. Большие нации — большие катастрофы».
Наполеон говорил, что география — это судьба. Будущее принадлежит России и Америке, позже предрекал Ницше — учитель Фрейда и Юнга. Их континентальный масштаб предрасполагал Россию и Америку стать империями, а не демократиями, возникающими на малых территориях, где все знают друг друга, подобно древнегреческим полисам или итальянским вольным городам. Величие культуры, без которой немыслима современность, в сочетании с географическими и демографическими масштабами возлагают на Россию особую ответственность. В эссе «Раскаяние и самоограничение как категории национальной жизни» (написанном в 1974 году, до эмиграции) Солженицын говорит, что индивидуального раскаяния за содеянное зло недостаточно. Нации и культуры тоже должны раскаиваться. Писатель верит в «природную наклонность русских к раскаянию, к покаянию»; он считает, что «Дар раскаяния был послан нам щедро, когда-то он заливал собою обширную долю русской натуры». Но то было в далеком прошлом.
«Весь петербургский период нашей истории — период внешнего величия, имперского чванства — все дальше уводил русский дух от раскаяния <…> В советский период еще раздулась и еще слепее стала заносчивость предыдущего петербургского периода. <…> И если не вернем себе дара раскаяния, то погибнет и наша страна, и увлечет за собою весь мир» (гл. 4).
Все, что случилось с Россией и миром в постсоветский период, подтвердило предсказания Солженицына.
Но в своем антикоммунистическом пылу Солженицын порой отрицает советскую сложность. Речь Хрущева на XX съезде КПСС (февраль 1956 года) содержала коллективное раскаяние и самоанализ. Половина этого поворотного текста была посвящена осуждению культа личности. Что делает страна, возрождая сталинизм в XXI веке?
Разумеется, цитировать Солженицына — дело деликатное. Он идеализирует прошлое, отвергая весь XX век. Он представляет великорусский идеал, обходя стороной многие национальные проблемы, обостренные советским опытом. Он утверждает, что Украина и Россия сосуществовали и должны стремиться к тому, чтобы продолжать совместную жизнь. Как всякий великий писатель, он и великий психолог: он сложен, он борется с самим собой. В статье 1968 года он писал: «С Украиной будет чрезвычайно больно. Но надо знать их общий накал сейчас. Раз не уладилось за века — значит, выпало проявить благоразумие нам. Мы обязаны отдать решение им самим — федералистам или сепаратистам, кто у них кого убедит». О возможности русско-украинской войны Солженицын высказался еще более определенно: «Никогда, ни при каких обстоятельствах, ни сам я не пойду, ни сыновей своих не пущу» («Угодило зернышко промеж двух жерновов. Очерки изгнания», I, гл. 3, 2004). Президент Путин оказывал Солженицыну почести как воплощению величия русской литературы. Но, оставив в стороне похвалы в присутствии журналистов, — можно ли быть уверенным, что Путин действительно читал Солженицына?
От российских друзей, лично затронутых происходящим, мы узнаем, что Кремль классифицирует их как «иностранных агентов». Если человек принадлежит к нашей профессии, как можно принять эту антипсихологическую сегрегацию? Ведь это внешний ярлык, наклеенный властью. В отличие от несправедливого суда, затронутые люди лишены даже участия в процессе, приводящем к этому определению: так в фашистских режимах классифицировали людей как «не принадлежащих к арийской расе». Это данность, находящаяся вне чьего-либо контроля.
От российских коллег, которых я уважаю, мне доводилось слышать:
«Война, которая сейчас идет, не должна была начаться. Но раз уж она идет и наши люди гибнут на фронте, мы должны проявлять солидарность с ними. Пусть мы предложим им одежду вместо оружия — в любом случае, солидарность».
До 1945 года противники фашизма и нацизма утверждали, что вторжение в Советский Союз было преступлением не только против русских — не причинивших никакого вреда Германии или Италии, — но и против итальянских или немецких солдат, посланных на смерть исключительно ради тщеславия своих вождей. Сотни тысяч итальянских солдат бросили свои мундиры и вернулись домой или вступили в партизанские отряды, воевавшие против двух диктатур. Окончательная победа 1945 года была достигнута не только танками, но и этими индивидуальными актами неповиновения.
Формально войны являются ответом на несправедливость. Но они порождают собственные несправедливости. Никакое чувство, а тем более ненависть, не возникает в пустоте. Среди народов, связанных географией, всегда найдется прецедент для прецедента. Даже Гитлер, развязывая Вторую мировую войну, утверждал, что на него напала Польша. Он привез пять трупов, одетых в польскую военную форму, к немецкой радиостанции, заявив, что те перешли границу. Однако для понимания происходящего достаточно толики здравого смысла. Гитлер не был убедителен, потому что было немыслимо, чтобы Польша захотела поглотить всю Германию, а вот обратное было очень похоже на правду. В феврале 2022 года мы все чувствовали, что происходит нечто ужасное. Но кто думал, что Украина — это «нацистская» империя, стремящаяся поглотить более слабую Россию? Психоанализ рассматривает мифы и сказки как парадигмы человеческого поведения. Басня о волке и ягненке родом из Средиземноморья; возможно, она мало известна в Восточной Европе. Два животных спорят из-за воды. В конце спора волк съедает ягненка. Кто был прав? Искать ответ бессмысленно. Волк был кровно заинтересован в споре. Обратное — ягненок, замышляющий проглотить волка, — даже представить невозможно.
Луиджи Зойя, бывший президент Международной ассоциации аналитической психологии. Милан, май 2026 года