«Моя бабушка говорила: „С нацистами мы не имели ничего общего“. Наглая ложь». Немцы, узнавшие правду о своих семьях в годы войны, пишут об этом в Spiegel
Журнал Spiegel с помощью ИИ упростил поиск в оцифрованной картотеке членов нацистской партии. Чтобы узнать правду о своей семье, раньше нужно было подавать запрос в Федеральный архив ФРГ и месяцами ждать ответа. Теперь это дело нескольких минут. Сотни тысяч немцев узнали мрачное прошлое своих семей, другие — получили подтверждение того, о чём догадывались раньше.
Некоторых их открытия потрясли. Другие пытаются найти своим бабушкам и дедушкам оправдания. Семейные мифы трещат по швам, а правда причиняет боль, но люди говорят о ней публично — чтобы история не повторилась.
Зильке Брюггеманн, 56 лет, Гамбург — о своём дедушке Вальтере (в НСДАП с 1930 года):
«Иногда я сижу за завтраком или стою в супермаркете, и вдруг у меня словно щелчок в голове. “Плоп” — и я думаю о своём дедушке: сколько мёртвых он видел, сколько людей он сам убил? Я называю это своими плоп-моментами. Думаю, это военная травма. Она сидит у нас, немцев, в генах.
Дедушка был мельником. Он пережил Сталинград, русские взяли его там в плен. В 1950 году он вернулся из плена — одни лохмотья, худой. Он ни раз не говорил об этом ни слова.
У него был участок под Гамбургом, там он до конца жизни сажал клубнику, помидоры и анютины глазки. На участке стоял сарай. Он сидел там и что-то мастерил. Иногда мне, когда я была девочкой, разрешали приходить к нему в сарай, и мы пели “Братец Якоб”. Таким я его помню. В том саду в Цолленшпикере я проводила лето.
Цолленшпикер недалеко от бывшего концентрационного лагеря Нойенгамме. Сейчас мы нашли дедушку в картотеке НСДАП. Он вступил уже в 1930 году, довольно рано, как мне кажется. С тех пор у меня много плоп-моментов. Я хотела бы спросить его: зачем ты это сделал?
Дедушка, ты имел какое-то отношение к концлагерю?
Почему ты ничего не сказал?
Дедушка, я надеюсь, ты был лишь “попутчиком”».
Герд Хермес, 48 лет, Гамбург — о своём дедушке Пауле, в НСДАП с 1932 года:
«Когда я думаю о своём дедушке, я представляю себе высокого, добродушного мужчину, стоящего рядом со мной, пока я сижу на одном из его сливовых деревьев. Или я брожу по пустым стойлам на его ферме, где раньше держали лошадей, а потом свиней. Мой прадед и мой дед продавали их. Они были состоятельными торговцами скотом. Позже в основном выращивали фрукты.
Мне никогда не приходило в голову, что он был членом НСДАП — в маленькой деревне Фисбек. Теперь я выяснил, что он вступил в партию в тот же день, что и его отец — в феврале 1932 года. Задолго до “прихода к власти”.
Иногда я представляю его — возможно, он ходил по деревне в партийной форме, гордый, будто это его воскресный костюм.
Сейчас я пытаюсь понять, что чувствую, — вместе с моими четырьмя братьями и сестрами. […] Я хочу принять ответственность: узнать, откуда пришло благосостояние моей семьи, которым пользовался и я. У нас с братьями и сестрами есть группа в Signal, и мы много обсуждаем это там. Пишем друг другу, когда узнаём что-то новое. Эта тема нас очень волнует. Для меня важно рассказать, в чём моя главная мотивация делиться этой историей: эта информация не должна быть забыта. Я хочу, чтобы это знали: мой дедушка был членом НСДАП — а я его внук».
Александр Штайг, 57 лет, Мюнхен — о своём дедушке Хайнрихе, в НСДАП с 1933 года:
«Он был спрятан на чердаке. Большой красный флаг со свастикой — такие тогда вешали на дома. Мне было десять, и мы у бабушки обустраивали чердак. Уже тогда я как-то понимал: мой дед был нацистом. Хайнрих Хеккер, издатель, охотник и лесничий, любитель униформы и фольклора. Но я всегда думал, что по крайней мере он не был ранним нацистом. Теперь я знаю: он состоял в партии с мая 1933 года.
Я хочу говорить об этом, это должно выйти на свет. С другой стороны, я не хочу никого компрометировать и не хочу навредить собственной семье. Мне не хочется, чтобы всё было именно так, понимаете?
Но всё было именно так. Я говорю матери: “Слушай, а твой отец ведь всё-таки был убеждённым нацистом”. Она ничего на это не отвечает. Я говорю брату: “Слушай, всё оказалось хуже, чем мы думали”, а он отвечает: “Что, уже в 1933-м?” Дальше он эту тему не развивает. Он не хочет об этом говорить.
Думаю, разговор об этом может приносить освобождение. Произнести это вслух: дед был нацистом. Возможно, это освобождает и мёртвых, которые были виновны. Тогда их отпускаешь».
Майк Веферлинг, 55 лет, Брауншвейг — о своём дедушке Карле, вступившем в НСДАП в 1937 году:
«Я не знал, что мой дед был членом партии, пока не нашёл его в картотеке НСДАП. Мне не стыдно рассказывать об этом.
Я из семьи пекарей из Брауншвейга, мой прадед основал наше предприятие в 1908 году: пекарня и кондитерская Weferling. Из рассказов я знаю, что во время войны мой дед пёк хлеб для вермахта. Ему также, как говорят, были выделены военнопленные. Конечно, я спрашивал, что с ними стало, но [родственники] не хотели об этом говорить.
Я вырос вместе с бабушкой и дедушкой. Это не были эмоциональные, склонные к размышлениям люди — это были работяги. “Иди работай — тогда получишь деньги”, — всегда говорил мой дед. Он был искалечен, у него что-то было с ногой, но всё равно день и ночь стоял в пекарне.
В Германии с этой темой обходятся очень чувствительно — со сдержанностью и стыдом. Нужно открыто об этом говорить, иначе это повторится.
Я думаю, мой дед был оппортунистом, как и большинство немцев, поэтому он вступил в партию. Я не хочу осуждать его за это. Он просто хотел для нас самого лучшего».
Сюзанна Ф., 70 лет, Людингхаузен, о своём дедушке Гельмуте, вступившем в НСДАП в 1936 году:
«Мой дед был мягкотелым человеком. Простофилей. Он даже не мог вбить гвоздь в стену. По ночам я слышала, как он кричит — кошмары. Почему — об этом никто не говорил. После войны они исправно голосовали за СДПГ. Моя бабушка говорила: „С нацистами мы не имели ничего общего“. Наглая ложь.
Несколько недель назад я узнала правду: вступление в НСДАП в 1936 году».
Фолькер Й., 75 лет, Бремен — о всей своей семье:
«Что мне сказать — я нашёл их всех. Деда и двоюродного дедушку, бабушку и всю её семью. Отца моей бабушки, её мать, мою собственную мать — все были в партии. Я не имел ни малейшего представления. В нашей семье всегда говорили: только твой дед был плохим. Дед был на войне во Франции. После этого французский суд якобы заочно приговорил его к смерти. Я до сих пор не знаю, что он натворил.
Конечно, я спрашивал, но никто не отвечал. Моя мать говорила, что с этим вынюхиванием пора заканчивать: “Что прошло, то прошло”, — говорила она. Теперь я знаю почему, мама.
Где-то глубоко внутри я всегда это подозревал. Новая уверенность в этом приносит мне облегчение. Это ужасно и хорошо одновременно.
40 лет я был полицейским — вымогательство, грабежи, всю жизнь я вёл расследования. Сейчас мне 75, я на пенсии, но самое большое дело ещё впереди: преступления моей собственной семьи. Они были во всём этом по уши, весь род. Мой род. Прекрасная семья».
Феликс Шнелльбахер, 55 лет, Берлин, о своём дедушке Курте, в НСДАП с 1933 года:
«Меня до сих пор шокирует, насколько наивным я был. Мой дед любил рассказывать о своей жизни. Особенно о железной дороге. Сначала он выучился на слесаря, потом пошёл работать. Он был кочегаром, а затем машинистом в Вормсе. Он гордился тем, что у него было острое зрение. Он говорил, что замечал сигнал “Стоп” за много сотен метров. Даже далеко за девяносто он один ездил по стране на поезде. Однажды я отвёз его на встречу профсоюза машинистов. Он радовался как ребёнок на Рождество.
Когда он умер, мне было чуть больше двадцати. Я мог бы спросить его о нацистском времени. Но не сделал этого. В 2023 году я узнал из Федерального архива, что мой дед вступил в НСДАП. Мне хотелось бы убедить себя, что мой дед просто хотел сделать карьеру. Но я также упрекаю себя за то, что мне понадобилось прожить больше пятидесяти лет, чтобы сложить два и два: Холокост логистически осуществлялся по железной дороге, а мой дед был машинистом.
В одном тексте я прочитал о депортационном поезде примерно с 90 еврейками и евреями, который 19 марта 1942 года отправился со станции моего родного города. Вёл ли этот поезд мой дед? Вёл ли он хоть один депортационный состав? Я не знаю. […] Я злюсь на самого себя за то, что никогда его об этом не спрашивал».
Нина ле Визёр, 51 год, Лангенфельд, о своём дедушке Густаве, в НСДАП с 1941 года:
«В историях моего отца мой дед был участником сопротивления. Он был судьёй и “четвертьевреем”, и якобы всегда боялся разоблачения. Но прежде всего он, как говорили, был озорником. Самая смешная история была о двух лошадях по кличке Маукебайн и Писснельке. Тогда моей семье принадлежал конный завод, предположительно где-то в Мекленбурге.
Во времена нацизма владельцы лошадей время от времени должны были предоставлять животных для партийных шествий — так рассказывал мой отец. Мой дед как раз и дал им Маукебайна и Писснельке. Первый, пройдя немного, упрямо останавливался и сильно нарушал построение. А второе животное любило в больших количествах мочиться под себя, что наверняка разрушало торжественность момента.
Мой отец рассказывал эту историю с соответствующими гримасами. Мне это казалось безумно смешным. Но прежде всего я выросла в убеждении, что часть моей семьи — жертва, и при этом настолько дерзкая, что даже вставляла системе маленькие палки в колёса. В нашей семье никогда никто не говорил о том, что всё было иначе. А теперь я нашла его в картотеке НСДАП: вступил в апреле 1941 года».
Лилли Гётц, 65 лет, Франкфурт-на-Майне, о своём дедушке Георге, в НСДАП с 1933 года:
«Мы нашли эту фотографию в старом альбоме. В тумане на заднем плане — Эйфелева башня. На переднем плане мужчина в длинном пальто, фуражке, вероятно, в нацистской форме.
Рядом со мной сидели мои две дочери и моя мать. Моя 18-летняя дочь спросила: “Это же Париж. Кто это?” Моя мать ответила: “Это старик Гётц”. Мой дедушка. Мы спросили: “Что он там делал? Он же в форме?” Моя мать больше ничего не сказала. Перед смертью моего отца она пообещала ему молчать. Он разорвал отношения со своим отцом, моим дедушкой. И вот теперь она проговорилась.
Мои родители рассказывали мне, что мой дед был смотрителем шлюза в Кляйнхойбахе, в округе Мильтенберг в Нижней Франконии. Начальник. Чиновник. Агрессивный. Поэтому и произошёл разрыв отношений. Больше моя мать ничего не рассказывала.
На самом деле всё оказалось гораздо хуже: вступление в НСДАП. Он есть в гауляйтерской и центральной картотеках НСДАП. Больше я нашёл в Государственном архиве Вюрцбурга: обершарфюрер резерва СА. Обвинён 27 августа 1945 года и отнесён к первой категории преступников — главных виновных. Осуждён 16 сентября как преступник второй категории — “скомпрометированных”. Причина — “доказано участие в переселении евреев”. Потом мой дед подал апелляцию. После этого он считался уже лишь “попутчиком”. Всё оказалось так просто.
В Государственном архиве Вюрцбурга я нашла обвинительное заключение, протокол и в нём жуткую историю: это была ночь еврейских погромов в Мильтенберге в ноябре 1938 года. НСДАП собралась на Рыночной площади. А мой дед? Он произнёс подстрекательскую речь. Затем он пошёл впереди колонны, чтобы выгнать первую еврейскую семью из их дома. Мне стало плохо, когда я это прочитала.
Когда я рассказала эту историю своей матери, она призналась, что знала об этом. Она тоже была тогда в зале суда. Тогда, как она рассказала мне, ей хотелось узнать, что за человек её будущий свёкор. Меня переполняет злость, когда я думаю об этом. О её молчании и молчании моего отца все эти годы.
Что мой дед делал после ночи погромов, например в Париже, я не знаю. Пока не знаю. Я занимаюсь расследованием, потому что мои родители не хотели говорить. Иногда я смотрю на фотографию из Парижа и спрашиваю себя: что же наделал этот человек?»