ECFR: «Заколдованный сон. Взгляды россиян на Украину и мир»
Европейский совет по международным отношениям (ECFR), 01.10.26
Авторы: Яна Кобзова и Кадри Лийк
Краткое содержание
Мнения, собранные в ходе фокус-групп ECFR и дополненные данными социологических опросов, свидетельствуют о том, что россияне практически не видят возможности повлиять на войну в Украине и в большинстве своем предпочитают не высовываться.
Понимание того, почему европейцы выступают против войны и поддерживают Украину, остается слабым, хотя в других вопросах россияне достаточно внимательно следят за происходящим в мире.
Хотя Америка утратила положение главного врага, отношение к Европе стало более жестким. Китай воспринимается как своекорыстный союзник, который выжидает удобного момента. При этом россияне ожидают и хотят, чтобы отношения с Европой потеплели раньше, чем отношения с США.
Хотя напрямую взаимодействовать с российским обществом сложно, европейцам следует вкладываться в способы хотя бы косвенно доносить до него свои послания. Когда-нибудь Владимира Путина не станет, но Россия всегда останется соседом Европы.
Невидимая стена
«Я не знаю, почему украинцы теперь так сильно нас ненавидят. Запад просто использует их, чтобы воевать с нами и ослаблять нас».
Фокус-группа ECFR в России, июнь 2026 года
Известно, что Кремль тратит значительные ресурсы на изучение российского общества. Он регулярно заказывает опросы и фокус-группы, которые помогают представить принимаемые решения таким образом, чтобы общество их принимало или по крайней мере терпело. Иногда власти даже корректировали свои решения из-за опасений по поводу общественного мнения, хотя общий курс менялся редко.
При этом Кремль обладает возможностями формировать общественное мнение, но понимает, что и у этих возможностей есть пределы, которые он по возможности старается не переходить. Российское общество в целом почти не демонстрировало склонности выступать против войны в Украине или других направлений государственной политики. Однако режим по-прежнему старается не давать людям поводов для такого сопротивления. Ему важно знать, что россиянам нужно, чего они ожидают и чего хотят.
В той мере, в какой у европейцев вообще существует подход к российскому обществу, он по большей части является побочным следствием других направлений их политики. Европейцы опасаются России, господствующей над Украиной, и войны, которая все ближе подходит к их границам. Ненадежность Америки как союзника означает, что европейские политические лидеры понимают: в конечном счете им, возможно, придется противостоять России самостоятельно.
За последние пять лет они укрепили военное присутствие на восточном фланге Европы, возвели невидимую стену санкций, разорвали экономические и деловые связи и ограничили контакты между людьми.
Но сквозь эту невидимую стену россияне по-прежнему видят Европу. Они следят за новостями и замечают политические перемены в европейских странах, причем с почти удивительной проницательностью, учитывая условия цензуры, в которых они живут.
У европейцев нет прямых каналов общения с населением России, однако косвенные каналы сохраняются: сети эмигрантов, СМИ, пересекающие государственные границы, низовые связи, которые исчезли не полностью.
Хотя в нынешней ситуации Европа совершенно обоснованно отдает приоритет безопасности, ей также следует вкладываться в эти косвенные формы коммуникации. Российское общество относительно образованно и хорошо структурировано, а значит, его представители способны менять свое мнение о мире, Европе и собственной стране.
Европейцам, в свою очередь, следует ясно дать понять, что они не считают Россию страной, безнадежно обреченной оставаться диктатурой, а видят в ней государство, которое при подходящих условиях способно стать чем-то лучшим.
В основе этой работы лежат данные опросов общественного мнения и выводы, полученные в ходе 14 фокус-групп, проведенных исследовательской организацией «Левада-центр» в четырех крупных городах на востоке, западе, юге и в центре России в период с апреля по август 2026 года.
В каждом из этих городов отдельно беседовали с представителями различных социальных групп: рабочими, владельцами малого бизнеса и государственными служащими. Кроме того, две группы состояли из представителей того, что можно назвать интеллектуальным классом: ученых, преподавателей и работников творческих профессий.
Во всех группах соблюдался гендерный баланс или близкое к нему соотношение мужчин и женщин; участники были разного возраста, однако все они находились в трудоспособном возрасте. Пенсионеры и студенты в выборку не вошли.
Авторы также обращаются к академическим исследованиям, дополняя ими этот моментальный снимок состояния российского общества на пятом году полномасштабной войны России: как россияне воспринимают Запад и кого считают друзьями и врагами своей страны.
Война
«Конец войны еще не близок. Может быть, в 2030-х».
Фокус-группа ECFR в России, апрель 2026 года
Эти беседы проходили с конца весны до конца лета, именно тогда, когда последствия войны стали ощущаться в России особенно остро.
Атаки украинских беспилотников в глубине российской территории затрагивают не все регионы. Но вызванный ими дефицит бензина и видеозаписи взрывов на российских складах доходят до всех.
Некоторые участники дискуссионных групп признаются, что новости вызывают у них все большую тревогу. Однако это не перерастает ни в панику, ни в изменение отношения к войне в целом: почти никто не ожидает ее скорого окончания, и уж тем более нет готовности из-за нее вступать в противостояние с Кремлем.
Московские социологи подтверждают, что слово «война» теперь употребляется довольно часто, в отличие от более ранних этапов конфликта, когда преобладало выражение «специальная военная операция».
В целом из разговоров во всех группах становится ясно, что россияне воспринимают войну как данность, как реальность, которую они не в силах изменить. Большинство полагает, что благодаря своим размерам и мощи Россия одержит верх, и из чувства национальной гордости хочет победы своей страны.
Однако в этих дискуссиях ничто не указывает на то, что люди воспринимают конфликт как экзистенциально важную битву или благородную борьбу. Когда участников спрашивали, будет ли победа в этой войне важнее победы во Второй мировой войне, во всех группах единодушно отвечали:
«Конечно, нет».
Создается впечатление, что люди воспринимают войну как нечто неприятное и даже постыдное, не вызывающее ни гордости, ни энтузиазма.
Однако для Кремля такие взгляды не представляют большой проблемы. Более того, хотя «специальная военная операция» имеет для режима огромное значение, перед ним возникла бы проблема совсем другого рода, если бы общество последовало примеру российских националистов и наделило войну в Украине той же сакральностью, какой обладает Вторая мировая война или «Великая Отечественная война», как в России называют период с июня 1941-го по май 1945 года.
В то же время люди, похоже, смирились с тем, что война будет продолжаться еще какое-то время. Когда участников просят назвать вероятную дату ее окончания, подавляющее большинство предполагает, что она продлится еще два-три года. Некоторые называют 2030-е годы или даже более поздние сроки. В нескольких группах высказывается предположение, что война в Украине превратится в бесконечную войну, подобную советскому вторжению в Афганистан.
Хотя никто не ожидает поражения России, никто в то же время не уверен, чем именно закончится война. Неясно людям и то, как будет выглядеть победа.
«Украина одумается и перестанет воевать…»; «Россия сохранит территории, которые контролирует…»; «Половина Украины отойдет к нам…»; «Может быть, Россия возьмет еще территории, откроет проход к морю…»; «У Украины появится новый президент, дружественно настроенный к России…»
Широко распространена уверенность в статусе России как великой державы и в ее исторической способности выстоять:
«Прежде чем нападать на Россию и вступать с ней в конфликт, что на протяжении веков пытались делать все, люди просто не понимают, что да, мы прячемся подо льдом, да, в морозе, но все равно победим».
Когда людей спрашивают, почему началась война, им требуется несколько секунд, чтобы подумать над ответом. В целом их рассуждения носят оборонительный характер. Некоторые пытаются описать войну как «необходимый» или «превентивный» шаг либо предполагают, что Россию спровоцировали. В опросах 2022 года людей спрашивали, почему Россия начала «специальную военную операцию», и относительное большинство считало, что целью была защита жителей Донецка и Луганска, чем и объяснялось решение России начать конфликт. Теперь это объяснение, судя по всему, почти исчезло.
«Если бы Россия не ударила первой, они [Запад, НАТО или Украина] напали бы сами», — такую версию предлагают многие участники.
Однако для большинства причины войны остаются трудными для понимания. Звучат самые разные объяснения: «давление Европы на Украину»; «ориентированное на Запад руководство страны, которое начало бомбить Донбасс»; «Украина превратилась в несостоявшееся государство после того, как ее президент [Виктор Янукович] бежал»; «нацизм на Украине»; но также и «маленькая победоносная война, которая пошла не по плану».
Не вполне понятно и то, с кем именно воюет Россия. Некоторые респонденты называют противником Украину, однако для многих картина гораздо туманнее. Иногда противник оказывается больше Украины, например Запад, использующий Украину для войны с Россией, а иногда меньше, например «нацистские военизированные формирования на Украине». Поскольку цели войны понимаются плохо, становится невозможно определить, что именно считать успехом. Трудно понять, победил ли ты, если не знаешь, ради чего воюешь. Некоторые участники прямо обращают на это внимание:
«Мы не знаем целей [войны]! Чтобы судить, мне нужно знать, каковы цели», — неоднократно повторяет одна женщина.
На деле такие представления удобны для Кремля: они оставляют режиму возможность определить «победу» так, как он сочтет нужным. При этом очевидно, что люди сами это понимают:
«Мы примем за победу все, что начальство назовет победой», — говорит другая женщина.
Цена
Есть также ощущение, что победа России принесет мало радостных новостей, даже если люди уверены, что она состоится. Жизнь от этого лучше не станет. Участники, по-видимому, понимают, что восстановление Украины потребует огромных средств. Они исходят из того, что в отношении территорий, контролируемых Россией, деньги будут поступать из российского бюджета, за счет внутренних социальных расходов.
«Я вижу, что финансирование социальной сферы, в том числе здравоохранения, сокращается», — говорит один из участников.
Некоторые ожидают, что окончание войны приведет к отмене западных санкций. Другие признают, что санкции сохранятся и Россия еще долгие годы будет восприниматься как страна-изгой.
«Есть еще и репутационная цена, — замечает один мужчина. — Наша страна оказалась в положении изгоя. И на то есть причины».
Некоторые говорят, что России придется заплатить высокую цену.
«Страна не сможет нормально развиваться», — говорит одна из участниц.
И продолжает:
«Молодые люди, студенты, люди, которые могли бы посвятить свою жизнь России и сделать много хорошего, больше не связывают свое будущее с Россией. Эта война оставила Россию без будущего».
«У меня растет дочь, и для меня довольно важно, какой генофонд она продолжит», — говорит другая участница, мать, опасающаяся, что погибнет слишком много молодых российских мужчин и женщинам придется выбирать между одиночеством и браком с иммигрантом.
Оптимизма немного.
«Россия расширит свою территорию, и, думаю, это откроет для нас новые возможности», — говорит один мужчина.
Однако остальные участники его группы не проявляют никакого энтузиазма по поводу этих слов.
То, что чувствуют все и на что жалуются все, — это инфляция. В некоторых фокус-группах разворачиваются долгие и эмоциональные обсуждения стоимости жизни, в частности невозможности для молодых людей приобрести жилье. Однако участники не винят в этих проблемах войну. Даже если на каком-то уровне они видят эту связь, она не заставляет их выступать против войны. Вместо этого люди принимают происходящее как нечто, с чем просто приходится мириться.
«Нужно больше работать и меньше тратить», — говорит один мужчина.
Другой, отвечая на вопрос о том, как справляться с ситуацией, говорит:
«Я думаю так: зимой лыжи, летом горы и море, а все остальное время алкоголь».
Есть также ощущение, что положение может ухудшиться, в том числе после сентябрьских выборов в Госдуму. Люди предполагают, что после них Кремль может пойти на непопулярные меры, например усилить военную мобилизацию. Когда мужчин в группах спрашивают, отправились бы они на войну, те обычно отвечают отказом:
«Ни за какие деньги!»
Однако многие признают, что в случае объявления мобилизации сочли бы своим долгом подчиниться. Женщины беспокоятся о детях и родственниках, а учителя еще и о своих учениках.
Когда участников спрашивают, может ли война выйти за пределы нынешнего театра военных действий и привести к нападению на другую соседнюю страну или даже перерасти в конфликт между НАТО и Россией, люди относятся к такой возможности скептически. Они признают, что понятия не имеют, что предпримет Кремль, но в целом не ожидают расширения войны или ее переноса на другие территории. Запроса на более масштабную эскалацию определенно нет.
«Мы туда не пойдем, я не понимаю, зачем нам это, мы же не идиоты», — заключает один из участников, отвечая на вопрос о возможном нападении на страны Балтии
Остальные в группе с ним соглашаются.
Ветераны
Поразительная особенность всех групп заключается в недостатке сочувствия к другим, будь то украинцы или россияне, отправленные воевать. Хотя некоторые участники выражают тревогу по поводу возможного призыва членов их семей, это не перерастает в сочувствие к тем, кто уже находится на фронте. Более того, люди опасаются возвращения ветеранов, ожидая роста насилия внутри страны. Некоторые участники рассказывают о неприятных столкновениях в местных продуктовых или алкогольных магазинах с вернувшимися с войны.
Ветеранов Второй мировой войны всегда прославляли, причем не только официальные власти. Однако участники дискуссий напрямую сравнивают войну в Украине с войной в Афганистане, от которой советский режим официально отмежевался в 1989 году и ветераны которой впоследствии стали ассоциироваться с криминалом. Подобное отношение противоречит нынешней пропаганде режима и заявлениям Кремля, где ветеранов называют «авангардом патриотов России» и новой элитой. Судя по всему, эта точка зрения не находит поддержки среди населения.
Украина
«Если вернуться к 1945 году и посмотреть на тогдашний бандеровский режим, то, по большому счету, мы воюем с Европой, с той Германией, которая оставила свои нацистские корни на украинской земле».
Фокус-группа ECFR в России, апрель 2026 года
Когда участников спрашивают, является ли Украина суверенной страной, очень немногие отвечают твердое «да». Большинство считает, что она не суверенна или не вполне суверенна. Если Украину упоминают среди противников, то обычно говорят об «украинском режиме», а не о самой стране. Люди признают, что в 1991 году Украина стала полноценным независимым государством, однако полагают, что впоследствии произошло нечто, из-за чего она утратила суверенитет. Объяснить, что именно произошло, им трудно:
«Произошел переворот…»; «Они начали прославлять нацистов…»; «Они стали антироссийскими…»; «Европа там за все платит…»
Высказанные мнения позволяют предположить, что война и представления о ее причинах тесно связаны со статусом Украины, точнее с тем, как этот статус воспринимают люди. Если Украина не считается полностью суверенным государством, возможно, тем, кто придерживается такой точки зрения, легче принять войну. Согласно подобной логике, настоящая война может вестись против настоящей страны. Если же противник не является «настоящей» страной, то и война получается «ненастоящей». Это снижает эмоциональный накал всей ситуации, по крайней мере по российскую сторону границы. Возможно, это также делает людей менее восприимчивыми к страданиям, которые причиняет война.
Отношение к украинскому руководству в подавляющем большинстве случаев пренебрежительное. В большинстве групп участников просили сравнить мировых лидеров, Владимира Путина, Дональда Трампа, Си Цзиньпина и Владимира Зеленского, с растениями и животными. Для первых трех называли самые разные метафоры, тогда как Зеленского часто сравнивали с крысами или мышами, то есть с чем-то маленьким и не обязательно приятным. Характер метафор остается похожим даже в единственной группе, участники которой в подавляющем большинстве критически относятся к войне. Здесь выбирают ежей, траву или подорожник, описывая нечто маленькое, но стойкое: его могут затоптать, однако оно все равно выживет.
Мир за пределами России: друзья
«На самом деле в нашей ситуации ничего смешного нет: у нас есть враги, которые очень сильны политически, экономически и материально. А наши друзья и союзники слабы».
Фокус-группа ECFR в России, апрель 2026 года
Во всех группах участников спрашивали, какие страны мира они считают друзьями России. Перечень названных государств неудивителен: Куба, Иран, Северная Корея, Сербия и Венесуэла; иногда также Бразилия и Индия, а порой Индонезия и Филиппины. Люди на удивление хорошо осведомлены о политических изменениях в других странах:
«Венгрия раньше была союзником, а теперь уже нет», — эта мысль звучит неоднократно.
Китай и Беларусь неизменно оказываются во главе списка. Однако воспринимаются эти две страны совершенно по-разному. Считается, что у Беларуси просто нет выбора:
«Беларусь, конечно, друг: они от нас зависят», — объясняет один мужчина.
Что касается Китая, здесь пределы отношений воспринимаются вполне отчетливо. Люди видят в нем союзника, преследующего собственные цели, и считают, что в долгосрочной перспективе его интересы могут не совпадать с российскими. Участники говорят, что деловые соглашения между двумя странами устроены преимущественно в пользу Китая. Многие считают, что Китай воспринимает Россию прежде всего как источник сырья:
«Они покупают у нас древесину, а потом продают нам мебель из опилок», — замечает один из респондентов.
Люди ясно понимают, что этот союз, если его вообще можно так назвать, основан прежде всего на общей враждебности к Америке и Западу. Причем даже здесь наибольшую выгоду получает Китай. Пока Россия и Запад ослабляют друг друга, конфликтуя из-за Украины, Китай выжидает и становится только сильнее.
«Говорят, наступит „час ноль“, и как только он наступит, китайцы полезут отовсюду: из коробок, кто-то из-за телевизора, кто-то из холодильника, во всех странах мира», — шутит один из участников.
Эти отношения воспринимаются не как союз по собственному выбору, а как союз по необходимости.
Многие также считают Китай умнее России и более способным к долгосрочному стратегическому планированию. Участникам предлагают представить мировых лидеров в различных ситуациях.
«Если Путин сыграет в шахматы с Трампом, кто победит?»
Обычный ответ:
«Путин».
«А если Путин сыграет с Си?»
«Си победит».
В другой игре участникам предлагают представить Путина, Трампа, Си и Зеленского, вместе оказавшихся на необитаемом острове. Здесь воображению приходится работать несколько усерднее, и ни в одной группе нет единодушия по поводу того, чем именно все закончится. Но ни разу участники не предполагают, что Си окажется в худшем положении.
«Поворот к Евразии», ставший одним из направлений российской внешней политики после возвращения Путина на президентский пост в 2012 году, судя по всему, не получил поддержки в обществе. Люди знают, что отношения с Западом ухудшились. Но государства к востоку от России они воспринимают как ситуативных союзников, не близких России ни культурно, ни исторически. Когда их спрашивают, к какой части мира относится их страна, очень немногие считают, что ее судьба связана с Азией.
«Если мы выживем, то, скорее всего, будем Европой, — говорит один мужчина. — Может быть, новой Европой».
Мир за пределами России: враги
«В Европе все считают, что войну начал Путин и что во всем виноваты мы».
Фокус-группа ECFR в России, май 2026 года
Если список союзников России довольно короток, то список недружественных государств длинен.
«Ну, все остальные», — часто звучит первым ответом.
Обычно в первую очередь называют крупнейшие европейские страны: Великобританию, Францию и Германию, затем страны Балтии, Финляндию и Польшу; иногда также Индию и Турцию. Для большинства респондентов врагом является и НАТО. Один из участников объясняет это так:
«НАТО постоянно лезет в другие страны, чтобы принести туда так называемую демократию с помощью бомб».
Украину тоже называют, но не в первую очередь и с некоторой нерешительностью. Не потому, что ее не воспринимают как врага, а потому, что, как отмечалось выше, россияне могут не считать ее полноценной страной. И даже когда Украину называют врагом, лишь немногие участники связывают этот статус с российским вторжением в Украину.
Когда людей спрашивают, что собой представляют США, первым ответом часто становится:
«Они разные, там много всего».
Некоторые говорят о том, что привлекает их в Америке: наука, возможности для развития, хорошая музыка и кино («мы очень сильно отстаем»), умелый маркетинг («они умеют себя преподнести»), возможности для талантливых людей, легальность оружия, индивидуализм и неприкосновенность частной жизни:
«Путин не может просто зайти к тебе в квартиру!»
Затем называют также жадность, цинизм и свободы.
Примечательно, что президентство Трампа лишило США статуса главного врага России, который Америка занимала большую часть нынешнего столетия.
«Были очень большие надежды на то, что Трамп закончит войну, — объясняет московский социолог. — Людям казалось, что эту войну очень трудно закончить. Для этого нужны были бы необыкновенные способности, а казалось, что Трамп ими обладает».
И хотя по мере того, как проходили недели и месяцы, энтузиазм ослабевал, США так и не вернулись к своему прежнему статусу. Теперь роль главного врага играет Европа. Образ Европы во многом, похоже, соответствует риторике самого Кремля. Люди критикуют ее за «гей-парады», за «женщин у власти», за поучения и нравоучительный тон. В некоторых группах начинаются споры об упадке Европы. Одни утверждают, что Европа угасает, приводя в доказательство прайд-марши и мигрантов. Другие говорят, что многие государства хотят вступить в ЕС лишь для того, чтобы воспользоваться экономической мощью Германии или Франции либо потому, что поодиночке они были бы слабее.
«Для меня все эти страны, знаете, как тараканы. Если они разбегутся, то по отдельности ничего собой представлять не будут, по крайней мере, мне так кажется. Им проще держаться кучей», — говорит мужчина в одной из групп.
Другие с ним спорят:
«У Европы денег больше, чем у нас когда-либо будет! Упадок — это пропагандистский нарратив».
Первые ассоциации с Европой у респондентов почти всегда негативные. Однако затем вспоминают также верховенство закона, социальную защищенность, красоту, историю и свободы. В целом опросы общественного мнения показывают, что отношение к Европе хуже, чем к Америке, и почти сравнялось с отношением к Украине.
Несмотря на все эти отчетливые ассоциации, людям трудно объяснить, почему Запад, и в особенности Европа, превратился во врага. Если им напомнить, большинство вспоминает, что в 1990-е и начале 2000-х Запад воспринимался как друг и образец для подражания. Но объяснить, когда именно это изменилось, людям зачастую трудно.
«Они начали давить на другие страны, например на Украину…» и «Они нас никогда не любили…» — вот ответы, за которые цепляются участники.
Одна женщина возвращается к этому вопросу в самом конце разговора, желая поделиться своим недоумением:
«Я вот сейчас задумалась: действительно, почему теперь повсюду возникают коалиции против России?.. Раньше ведь такого не было…»
Почти никто не связывает воспринимаемый европейский «антагонизм» по отношению к России с реакцией Европы на вторжение Путина в Украину или с какими-либо другими действиями России.
«Я не знаю, почему финны так враждебно к нам относятся. Может быть, они до сих пор не пережили то, что мы забрали Карелию в 1940 году», — рассуждает один из респондентов.
Другие жалуются на то, что сами хорошо относятся к странам Балтии, тогда как те относятся к России отрицательно:
«Не знаю, почему они [страны Балтии] так враждебно настроены. Скорее всего, им просто приказали так себя вести», — заключает другой участник.
Растерянность, пропаганда, сознательное нежелание знать и отсутствие любопытства — вероятно, все это играет свою роль в формировании представлений россиян о собственной стране и ее отношениях с внешним миром. Это также помогает объяснить, почему война в Украине для многих жителей России по-прежнему кажется чем-то далеким и почему реакция самой Европы на войну в подавляющем большинстве случаев воспринимается негативно, почти как несправедливая.
Это напоминает одному из авторов разговор с московским социологом, состоявшийся задолго до войны. Объясняя, как россияне формируют свое мнение о Западе, ученый заметил, что собственная роль России имеет свойство забываться.
«Например, Россия вторгается в Грузию, возникает определенное возмущение, затем Запад вводит санкции, и вскоре население уже приходит к выводу, что враждебный Запад напал на Россию с помощью санкций. То, что до этого что-то произошло, что сама Россия что-то сделала, вскоре упускается из виду. Люди приходят к мнению, что эти маленькие страны на самом деле не имеют значения, никому особенно не нужны и что все дело в соперничестве Запада с Россией».
Некоторые участники фокус-групп говорят примерно то же самое:
«А на каком вообще основании США вводят против нас санкции?!» — недоумевает один из респондентов.
Однако, когда речь заходит о будущем, сохраняется ожидание, что отношения с Европой улучшатся. Несмотря на недавно сформировавшийся враждебный образ Европы, люди, похоже, считают улучшение отношений с ней более вероятным, чем с США, хотя некоторые по-прежнему упоминают, что Америка могла бы помочь закончить войну. Когда именно это произойдет, неясно.
«При Путине ничего не изменится. После его ухода все может поменяться, в том числе отношения с соседями», — замечает один из участников.
И если улучшение произойдет, оно будет носить прагматический характер:
«Они снова начнут покупать у нас товары… возобладает логика бизнеса».
Никто из участников фокус-групп не ожидает, что Россия снова станет воспринимать Европу как образец для подражания.
Важен личный опыт людей. Те, кто бывал на Западе, пусть даже задолго до войны, формируют свое мнение на основе того, что сами видели и слышали. Их высказывания часто расходятся с распространенными нарративами или набором готовых объяснений, предлагаемых государственной пропагандой.
«Недавно у меня гостил человек из Литвы, мы долго разговаривали, — рассказывает женщина, отвечая на вопрос, будет ли Россия снова дружить с Европой. — Они все нас боятся, ожидают худшего. Какая тут дружба?!»
Другая говорит:
«Я была в Финляндии. Они помнят 1939 год. Вот и все. Они всегда готовы к войне. Они на нас не нападут, но и помыкать собой не позволят».
В другой группе один мужчина, судя по всему, побывал в большинстве исторических музеев Восточной Европы. По его мнению, там выросло новое поколение, которое уже не помнит прежних времен и относится к России с глубоким подозрением.
«В центре Вильнюса есть музей советской оккупации. Вся молодежь туда ходит, они впитывают эту информацию. Они не повернутся к России».
Заколдованный сон
«Люди не думают, потому что заняты тем, как прокормить семью, как выжить. У них простой распорядок: дом, работа, дом. Или дом, работа, магазин, дом. Вот и все».
Фокус-группа ECFR в России, апрель 2026 года
Пожалуй, самый интересный и трогательный момент фокус-групп неизменно наступает ближе к концу, когда люди начинают размышлять о только что состоявшемся разговоре с исследователем «Левада-центра» и группой незнакомых людей. Был ли этот разговор важен? И если да, то чем именно? Большинство с некоторым удивлением признает, что подобные вопросы редко приходят им в голову.
«Когда упомянули специальную военную операцию, я сначала подумала: „Что?!“ А потом поняла, что ее как будто не существует. Она похоронена настолько глубоко, что ты не позволяешь себе о ней думать», — говорит одна участница. Все остальные с ней соглашаются.
Что это показывает? Люди на самом деле тревожатся о собственном будущем: о будущем своей страны, о том, что дальше произойдет в мире и что будет с войной. Но лишь когда им задают соответствующий вопрос, они осознают, что им страшно. Они говорят, что все стало мрачнее, чем раньше, и беспокоятся из-за отсутствия у России друзей. Жизнь изменилась.
Объяснить это одним лишь страхом перед репрессиями со стороны режима невозможно. Скорее, изменилась сама природа социальных взаимодействий: о чем люди разговаривают, каких тем избегают, где и как общаются. Люди чувствуют, что лишены возможности влиять на происходящее, что ничего не могут с этим сделать. Поэтому, даже если некоторых из них происходящее волнует, обсуждать такие вопросы кажется бессмысленным. Вместо этого они уходят в повседневную жизнь и сосредотачиваются на выживании семьи.
Люди, зачастую добровольно, погружаются в состояние, которое можно назвать «заколдованным сном»: пытаются отгородиться от ветра, воющего вокруг дома, в том числе от политики, которую трудно изменить, хотя она затрагивает всех. Такой «сон» был характерен для российского общества на протяжении всей путинской эпохи. Это отражается, например, в поразительной устойчивости общественного мнения: рейтинг одобрения самого Путина никогда не опускался ниже 59%.
Война, возможно, испытывает эту устойчивость на прочность, но пока никакого драматического пробуждения не произошло. Однако некоторые россияне отказываются погружаться в этот заколдованный сон. Они особенно остро ощущают трагедию происходящего и из-за этого страдают. В большинстве фокус-групп находится по крайней мере один человек, иногда несколько, с ярко выраженными антивоенными взглядами, то есть с восприятием событий, отличающимся от преобладающего. Но в одной группе такие люди составляют большинство, и там разговор приводит к по-настоящему мрачным выводам.
«Эта война разрушила некоторые очень давние вещи. Для меня эта война испортила всю память о Второй мировой войне, — признается одна женщина. — Героизм людей, истории, воспоминания, все это раньше было для меня важно, но теперь я уже не могу относиться к этому так же, потому что все это использовали для оправдания этой войны. Я больше не могу слушать песни, не могу думать о той войне так, как раньше».
Другая участница говорит:
«Для меня закрытие [правозащитной организации] “Мемориал” стало самым невыносимым событием недавнего прошлого. Я поняла, что это приведет к катастрофе. Нельзя спрятать память под ковер».
Третья сокрушается:
«Я очень любила вышиванки [украинскую вышивку], но теперь чувствую, что больше не могу их носить, потому что не имею на это права».
Описывая последствия войны, один из участников говорит:
«Люди стали тихими, грустными и очень враждебными. Трудно понять, какое будущее у нас вообще может быть после всего этого».
Мужчина в группе замечает:
«То, что раньше считалось дурным тоном, неприемлемым поведением, теперь стало возможным и встречается повсеместно. Повседневное хамство стало нормальным и приемлемым».
«Неспящие» выделяются и тогда, когда участников просят нарисовать картину будущего, изобразив мир, Россию и самих себя. Это задание выполняют все группы, и результаты получаются разными: одни рисуют просто солнце, дом и человека; другие изображают Россию, чьи расширившиеся границы нависают над соседями; третьи рисуют пугающие картины войны. Но с тревожащей регулярностью «неспящие» изображают колючую проволоку, кладбища и концентрационные лагеря.
Для всех участников фокус-группы оказываются редкой возможностью поговорить об этих вещах. Для «спящих» потому, что обычно они о них вообще не задумываются; для «неспящих» потому, что они чувствуют себя одинокими, не знают единомышленников и сами никогда не начинают подобных разговоров.
*
В романе «Солодка Даруся» украинская писательница Мария Матиос описывает жизнь в буковинской деревне, разделенной рекой, в первой половине XX века. Власть там часто менялась, и порой случалось так, что одной половиной деревни управляли одни, а другой половиной — другие. Когда большевики впервые захватили один берег реки, жители другого берега, все еще находившегося в составе Румынии, с удивлением наблюдали за происходящим. Жизнь на противоположном берегу как будто продолжалась по-прежнему. Люди работали в полях, ухаживали за скотом, пекли хлеб… Но почему-то стало очень тихо. Прекратились праздники, ярмарки и собрания. Казалось, даже ссор больше не происходило. Через реку почти не доносилось никаких звуков. Через год большевики перешли реку. И тогда люди внезапно поняли, почему на другом берегу стало так тихо. Теперь точно такая же тишина опустилась и на них.
Слушая россиян в этих фокус-группах, авторы вспоминают эту историю. Повседневная жизнь продолжается как обычно или почти как обычно на фоне путинского вторжения в Украину, растущей инфляции, дефицита бензина и быстро разрастающихся кладбищ. Но под всем этим лежит глубокая, тревожная тишина, окутывающая то, о чем люди не позволяют себе думать и что не обсуждают даже с близкими.
Если российское общество находится в состоянии заколдованного сна, на что указывают многочисленные опросы общественного мнения и что подчеркивают результаты этих фокус-групп, как должен реагировать Запад? Можно ли что-нибудь сделать, чтобы разбудить спящих? И что все это означает для собственных интересов Европы?
Было бы чрезмерным делать слишком много рекомендаций на основании серии фокус-групп и опросов общественного мнения. Однако некоторые предварительные выводы все же напрашиваются.
В России все статично, но есть ощущение, что «что-то не так»
И фокус-группы, и доступные опросы общественного мнения показывают: хотя большинство россиян, 61%, считает, что пришло время мирных переговоров, люди, по-видимому, готовы позволить событиям идти своим чередом и надеяться на лучшее, прежде всего в том, что касается их собственного экономического положения. Они могут быть недовольны «специальной военной операцией», но не считают, что способны на нее повлиять. При этом большинство, 59%, считает, что, если добиться мира пока невозможно, правильнее было бы усилить удары, а не идти на дополнительные уступки Украине. Большинство, по всей видимости, согласно с тем, что мир должен быть заключен на условиях России.
Кроме того, похоже, что оправдания войны, предлагаемые режимом, в основном были приняты обществом. По словам одного российского исследователя, дело не в том, что Кремль способен просто навязать обществу свои нарративы. Они формулируются таким образом, чтобы находить отклик в уже существующих в обществе представлениях. Иными словами, пропаганда не является улицей с односторонним движением. Мнения, предубеждения и стереотипы, уже существующие среди российской публики, подпитывают и укрепляют собственные нарративы режима. Инфляция, экономические и логистические проблемы могут продолжать усиливаться; и общество, и бизнес, несомненно, ощущают их последствия. Однако пока это не перерастает ни в панику, ни в протестное движение, способное ограничить действия режима или бросить ему вызов.
Как замечает тот же московский исследователь:
«Общество уже некоторое время назад перестало воспринимать себя как политического субъекта. Это одно из достижений путинского режима. Нет никаких оснований полагать, что в ближайшее время это изменится».
При этом нельзя исключать, что из нынешнего состояния все же могут возникнуть социальные или политические перемены. Подобно тому как мало кто предвидел эрозию и крах коммунизма в Советском Союзе, сейчас трудно понять, что именно определит дальнейший путь России: ухудшение экономики, растущая тревога среди российских элит, отсутствие решающих результатов на поле боя, будущая смена руководства или нечто совершенно иное. Неясно и когда это может произойти. Однако и фокус-группы, и опросы общественного мнения указывают на ощущение, которое социолог с многолетним опытом изучения России описывает так:
«Что-то “не так”. Мы не можем точно определить, что именно, но что-то действительно не так».
В некоторых фокус-группах участники выражают похожее чувство:
«Есть ощущение, что скоро что-то рванет», — говорит один мужчина, а остальные молча кивают.
Сон может быть заколдованным, но никто не знает, кто разрушит заклятие. Когда сон закончится, мнение людей приобретет еще большее значение, и Западу необходимо быть к этому готовым.
Как достучаться до россиян
Далее возникает вопрос о действиях Запада — Европы и Америки — в отношении российского общества. В конце концов, Россия останется соседом Европы и ядерной державой. Даже авторитарным лидерам приходится учитывать общество, которым они стремятся управлять. Поэтому настроения и взгляды российского общества будут иметь значение для любого будущего руководства страны, а не только для нынешнего режима.
Полностью изолировать российское общество от Европы также невозможно, хотя некоторые утверждают, что в отдельных сферах именно это и следует сделать. В последние годы западные правительства вводили санкции против российского бизнеса, ограничивали культурные обмены, высылали дипломатов, ужесточали контроль за инвестициями и сокращали официальные контакты. Но взаимодействие между обществами не исчезло. Некоторые российские туристы по-прежнему ездят в Европу, и несколько участников фокус-групп побывали там сравнительно недавно. Студенты продолжают поступать в западные университеты, независимые журналисты работают в эмиграции, а российская дезинформация по-прежнему достигает западной аудитории. Во многих европейских странах существуют значительные русские диаспоры, а государствам, граничащим с Россией, приходится ежедневно решать вопросы перемещения людей через границу и другие пограничные проблемы со всеми сопутствующими рисками. Контакты сохраняются, хотя, судя по всему, сами по себе они не приводят напрямую к тому, что россияне начинают в большей степени разделять европейские взгляды на войну в Украине или другие представления, распространенные в Европе.
У стремления Запада влиять на российское общественное мнение неизбежно будут свои пределы. Любые подобные попытки должны основываться на реалистичном понимании того, чего Запад, или по крайней мере Европа, действительно способен добиться. Даже в 1990-е годы, когда Россия была гораздо более открытой, ни у кого на Западе не было прямого канала связи со всем российским обществом. Послания всегда проходили через фильтр государственных СМИ, местных лидеров общественного мнения или внутренней политики. Можно вспомнить, например, 1996 год, когда Кремль, государственные СМИ и Запад стремились поддержать переизбрание Бориса Ельцина президентом России, тогда как основная масса населения, вероятно, отдавала предпочтение коммунистам.
С учетом этих ограничений возникает вопрос: существуют ли способы, позволяющие Западу более активно влиять на мнение россиян? В особенности это касается европейских стран и институтов ЕС, поскольку нынешняя администрация США предпочитает напрямую взаимодействовать с Кремлем. Америка также свернула программы USAID, которые ранее поддерживали организации гражданского общества, независимые СМИ, образовательные и общественные инициативы внутри России и связанные с Россией.
Авторы видят следующие возможности.
Говорить об общих ценностях вместо огульных обобщений
Объявлять всех россиян агрессорами, особенно когда это делают политические лидеры в громких публичных заявлениях, едва ли полезно. Это лишь укрепляет существующие предубеждения и играет на руку пропаганде режима, одновременно усиливая ощущение глобальной изоляции у того меньшинства россиян, которое решительно выступает против войны. Универсальные ценности по-прежнему имеют значение. Граждане России тоже заслуживают мира, прав человека, фундаментальных свобод и демократических ценностей, даже если почти половина населения, возможно, их не разделяет. Поэтому по-прежнему имеет смысл поддерживать инициативы в России, стремящиеся воплощать эти ценности, такие как «Мемориал».
По этой причине западная, и особенно европейская, риторика в отношении России должна исходить из необходимости защиты фундаментальных ценностей, а не просто из противостояния авторитарному режиму или России в целом. Такой подход вряд ли принесет быстрые результаты. Однако он мог бы морально поддержать «неспящее» меньшинство в России и послужить сигналом: даже в условиях опасного противостояния западные демократии остаются защитниками универсальных ценностей.
Следует признать, что разговор о ценностях будет гораздо убедительнее, в том числе в глазах россиян, если западным обществам удастся обновить собственные модели демократии. Если демократии вновь окажутся способны формировать устойчивые большинства для решения проблем и кризисов современности, в России это не останется незамеченным. Как показывают фокус-группы авторов, россияне внимательно следят за новостями. Любые серьезные изменения в европейской политике, например смена правительства и политического курса в Венгрии или недавние земельные выборы в Германии, будут замечены. Если демократии станут сильными и успешными, это повлияет и на восприятие Запада в России.
Поддерживать подлинные голоса внутри и за пределами России, а также тех, кто помогает им быть услышанными
Люди, связанные с российским обществом как внутри страны, так и за ее пределами, являются важными и аутентичными голосами для различных слоев общества. Им требуется более серьезная поддержка, финансовая, социальная или политическая, поскольку они способны достучаться до «спящих» в России так, как это могут сделать очень немногие западные игроки. Это относится как к российским СМИ в эмиграции, так и, что еще важнее, к организациям и инициативам, которые продолжают работать внутри России. На низовом, местном или общенациональном уровне их деятельность помогает формировать у людей ощущение собственной субъектности, понимание того, что их голос, выбор и предпочтения имеют значение. Существуют разные игроки и разные эмигрантские группы: СМИ, интеллектуалы, деятели культуры. Неясно, насколько широка их аудитория и насколько далеко они реально способны проникнуть в российскую глубинку, но за ними следит интеллектуальный класс страны. Благодаря этому новости и идеи могут постепенно распространяться от них в более широкие слои общества. В такой стране, как Россия, организованной сверху вниз и имеющей сравнительно малочисленную в пересчете на душу населения интеллигенцию, подобные голоса все равно могут оказывать влияние, особенно в критические моменты. Сокращение американского финансирования инициатив в сфере демократии и СМИ означает, что европейцам, возможно, придется взять на себя еще большую долю поддержки независимых русскоязычных медиа.
Русскоязычное сообщество во всем мире намного шире круга сторонников Путина. Это информационное пространство не следует оставлять Кремлю. Университеты в изгнании и их студенты также должны получать более существенную практическую, финансовую и социальную поддержку. Они не просто российские «неспящие», но и те, кто мечтает о лучшей России. У каждого из этих студентов есть друзья и родственники внутри России, и каждый способен достучаться до других людей, которые в противном случае могли бы предпочесть блаженный сон. Точно так же европейским правительствам и донорам следует продолжать и расширять помощь российским писателям и деятелям литературы и искусства, оказавшимся в эмиграции. Их особый способ общения с аудиторией внутри России способен найти отклик у многих людей, которые уже отключились от политики.
Выстраивать коммуникационную политику с учетом особенностей каждой европейской страны
В этих усилиях Запад неизбежно столкнется с ограничениями. Самое очевидное из них состоит в том, что не следует сотрудничать с партнерами, которые непосредственно подрывают универсальные ценности и ключевые интересы безопасности Европы или Америки либо поддерживают внутри России тех, кто это делает. То же относится к войне в Украине: тех, кто активно поддерживает ее или содействует ей, вряд ли удастся переубедить с помощью западных программ взаимодействия. Кроме того, сотрудничество с людьми и организациями внутри России или с эмигрантскими организациями и отдельными эмигрантами всегда сопряжено с риском, учитывая репрессивный аппарат режима, авторитарную правовую систему и серьезные угрозы личной свободе этих людей и сообществ. Для Запада такое сотрудничество тоже далеко не безопасно: люди, которым доверяют, могут оказаться сотрудниками режима или представлять угрозу безопасности.
При этом не всем странам необходимо проводить одинаковую политику в отношении российских эмигрантов. Особенно это касается Европы, принявшей гораздо больше россиян, покинувших страну после вторжения Путина, чем Америка, где администрация Трампа рассматривает Россию как региональную, а не экзистенциальную угрозу.
Координировать европейские подходы к российским эмигрантам на уровне ЕС разумно, однако унифицировать их не следует. Сохраняются структурные различия, обусловленные географией, историческим опытом и разной степенью подверженности давлению со стороны Москвы. Эстония разрабатывает планы действий на случай возможного сухопутного вторжения России и проголосовала за лишение проживающих в стране россиян права голоса на местных выборах. Франция и Италия в большей степени сталкиваются с кибератаками и информационными операциями, чем с физическими угрозами со стороны России. Польша, Румыния и другие страны, в последнее время также Германия, сталкивались с диверсиями и вторжениями беспилотников. Поэтому для Эстонии или Польши вопрос России и россиян, а также связанных с ними рисков безопасности всегда будет более чувствительным, чем, например, для Италии или Испании. В одной части Европы от россиян могут требовать чрезвычайных усилий, чтобы доказать свою лояльность, тогда как в других странах ЕС они могут чувствовать себя гораздо более желанными гостями. И вполне нормально, если российские эмигрантские организации будут искать убежище именно в таких странах.
Осознанная надежда
В ходе этих содержательных разговоров многие россияне обращаются к собственному опыту пребывания в западных странах и общения с людьми там. Без исключения эти впечатления оказываются гораздо более позитивными и гораздо прочнее укорененными в реальности, чем представления, полученные из государственного телевидения. Низовое общение и взаимодействие, когда люди просто встречаются и разговаривают друг с другом, действительно работают. Европейским политикам следует внимательно учитывать это, наряду с существующими рисками, при формировании отдельных направлений политики в отношении России.
Часть такого взаимодействия будет возникать независимо от действий властей: люди находят способы общаться, а новые формы контактов появляются сами собой. Вопрос заключается в том, решат ли западные правительства целенаправленно формировать это взаимодействие в соответствии со своими стратегическими интересами и ценностями или позволят ему развиваться фрагментарно либо, что еще хуже, на условиях, задаваемых Кремлем. Реалистичная краткосрочная цель может быть довольно скромной: влиять на те немногочисленные формы взаимодействия, которые уже существуют. Но сохранить возможность преобразования России, на четко определенных условиях и без иллюзий, можно лишь в том случае, если существующие контакты будут развиваться осознанно, а не будут оставлены на волю случая.
Благодарности
Авторы хотели бы поблагодарить всех, кто прямо или косвенно помогал организовывать и проводить фокус-группы по всей России, а также людей, которые приняли в них участие и согласились поделиться своими взглядами с «Левада-центром». В той России, какой она стала сегодня, это вовсе не само собой разумеется, и полученные благодаря им сведения оказались для нас бесценными. На протяжении исследования мы вели содержательные беседы с социологами и политологами, посвятившими свою профессиональную жизнь изучению российской политики и общественного мнения. Они помогли нам отделить сигнал от шума и выделить наиболее существенные выводы.
Предварительные презентации результатов исследования специалистам по России в Берлине, Вене и Вашингтоне дали ценную обратную связь, как и обсуждения с нашими коллегами Джереми Шапиро, Мартой Прохвич-Язовской, Джереми Клиффом и Нику Попеску. Сабина Фишер, Мэтью Рожански и Сэмюэл Грин помогли сформулировать вопросы, которые мы хотели задать российскому обществу. Выдающиеся редакторские способности Адама Харрисона помогли улучшить наши черновики и аргументацию; таланты Криса Айхбергера и Настасьи Зенович помогли донести до читателей иллюстрации и цитаты из фокус-групп. Мы также хотели бы поблагодарить Мари Дюмулен за ее предыдущую работу по этой теме. При всем многообразии вклада и помощи окончательная ответственность за содержание этой работы лежит исключительно на авторах. Эта работа является частью проекта о будущем отношений между Западом и Россией. Авторы благодарят Фонд Эндрю Карнеги за поддержку и терпение, благодаря которым эта работа стала возможной.
Об авторах
Яна Кобзова — содиректор программы «Европейская безопасность» и старший научный сотрудник Европейского совета по международным отношениям (ECFR).
Кадри Лийк — ассоциированный научный сотрудник Европейского совета по международным отношениям.
Европейский совет по международным отношениям не занимает коллективных позиций. Публикации ECFR отражают исключительно взгляды их авторов.