CASE: Наследие диктатора: застой
Европейский центр анализа и стратегий (CASE)
Авторы: Сергей Алексашенко, Владислав Иноземцев, Дмитрий Некрасов
Год назад мы выступили с докладом «Надежный тыл диктатора», в котором утверждали, что российская экономика «не может стать фактором, ограничивающим возможности Кремля вести войну против Украины» и что, с высокой вероятностью, она «будет оставаться базой для агрессивной политики Москвы если и не сколь угодно долго, то, по крайней мере, еще пять-шесть лет». Доклад вызвал значительный резонанс и критику, чаще всего основанную на восприятии доклада в качестве апологии «военного кейнсианства».
В реальности основной тезис доклада состоял в том, что у режима нет серьезных экономических ограничений для продолжения войны. И этот тезис полностью подтверждается событиями прошедшего года. Несмотря на замедление темпов роста российской экономики и спад в невоенных отраслях промышленности, сокращение доходов бюджета и сохраняющуюся повышенную инфляцию, Кремль демонстративно отказывается идти на значимые уступки в мирных переговорах, придерживаясь курса на продолжение войны.
О том, что для подобного развития событий нет значимых экономических препятствий, сказали мы год назад. Сегодня, подтверждая нашу прошлогоднюю оценку ситуации, мы хотим пойти дальше, расширив временной горизонт анализа. С высокой степенью вероятности в ближайшее десятилетие социальная ситуация в России будет постепенно ухудшаться, а экономика стагнировать, однако увидеть признаки грядущей экономической катастрофы сложно даже на таком временном горизонте. Гораздо более вероятным нам кажется наступление «нового застоя» с долгосрочными темпам роста ВВП и реальных доходов населения около ноля при увеличении технологического отставания от мировых лидеров и сохранении приоритета задач геополитического противостояния над задачами экономического развития.
Говоря о застое, мы не отсылаем читателя к советскому опыту 1970-х и начала 1980-х годов — скорее мы хотим напомнить куда более близкий опыт 2014–2019 гг., когда за шесть лет российская экономика выросла в общей сложности на 3,8%, реальные располагаемые доходы населения упали на 9,5%. Возвращение на данную траекторию представляется наиболее вероятным сценарием послевоенного будущего российской экономики.
В этом докладе мы рассмотрим основные факторы, способные оказать влияние на развитие российской экономики на горизонте ближайших десяти лет, а также некоторые развилки экономической политики, которые встанут перед Кремлем после войны. На наш взгляд, едва ли не единственным из этих факторов, способным вместо застоя привести российскую экономику к катастрофическому сценарию, является не рост военных расходов или увеличение санкционного давления, а изменение текущей модели управления экономикой, «закручивание гаек» и усиление влияния силовиков на экономические решения.
Мы не намерены обсуждать различные сценарии хода военных действий, возможные решения стран Запада помощи Украине деньгами и вооружениями; тем более мы не собираемся прогнозировать иные крупные военные конфликты на Земном шаре, которые могут отбросить события в Украине не периферию общественного внимания.
Скорость завершения войны очень мало влияет на долгосрочные перспективы российской экономики. Возможности бюджетной системы для продолжения войны выглядят неисчерпаемо; возникновение в экономике катастрофических проблем представляется одинаково маловероятным на горизонте 1–3-5 лет. Поэтому мы будем исходить из того, что война будет продолжаться какое-то время с нынешней степенью интенсивности, но боевые действия прекратятся внутри нашего прогнозного периода; после этого между Россией, Украиной и Западом будет сформулированы договоренности, которые будут гарантировать невозобновление конфликта до конца нашего прогнозного периода. Мы считаем, что подобное развитие событий, с одной стороны, не повлияет на логику принятия Путиным экономических решений, а с другой — обусловит проведение демобилизации в российской армии, снижение уровня военных расходов и загрузки предприятий ВПК (возможные масштабы и последствия этих процессов будут рассмотрены ниже).
То, что личные политические амбиции и решения Владимира Путина определяют траекторию развития России, ни для кого не является секретом. Созданная им политическая система выглядит прочной и стабильной, но опыт истории показывает, что такие системы разрушаются очень быстро после ухода авторитарного лидера. Даже если на его место приходит другой автократ, он расставляет своих людей на ключевые позиции, определяет свои приоритеты и желания, создает свою систему управления, что в результате меняет расклад сил в элитах и логику принятия решений, касающихся экономики.
Рано или поздно Владимир Путин уйдет от власти; это — историческая неизбежность. Однако для целей нашего анализа мы исходим из гипотезы о том, что Путин останется у власти, как минимум, до конца президентского срока, который он себе прописал в новой редакции российской конституции, т.е. до 2036 года. Конечно, история может предложить России пойти по другому маршруту, но мы не намерены обсуждать множество возможных сценариев и выискивать потенциальных преемников Путина, сравнивать их политические взгляды и экономические предпочтения и рисовать веер потенциальных сценариев развития нашей страны. Мы осознанно оставляем эту «поляну» для творческих поисков других экспертов.
1. Новые реалии «военной» экономики
Тыл остается прочным
В прошлогоднем докладе — в главе под аналогичным названием — мы говорили о глав-ных причинах, обусловивших способность российской экономики противостоять воен-ному шоку 2022 г., отмечая среди них рыночный характер экономики, высокую адаптив-ность частного бизнеса, сырьевую специализацию экспорта, размеры внутреннего рынка, значительный объем накопленных резервов, а также компетентность экономи-ческого блока правительства. Действие большинства из этих факторов во многом сохраняется и сегодня. Кратко обновим информацию по наиболее важным из них.
Несмотря на снижение цен на нефть и сокращение экспорта в некоторых дру-гих отраслях (в первом полугодии 2025 г. экспорт угля, например, составил в натураль-ном выражении лишь 67% показателя первой половины 2021 г., черных металлов — 59%, а трубопроводного газа — 56%), Россия остаётся страной с устойчиво положительным торговым и платёжным балансом, который за первое полугодие 2025 года составил $131,5 млрд.
Дефицит федерального бюджета в этом году окажется, как минимум, в полтора раза больше, чем планировалось, однако даже в самом негативном сценарии не пре-высит 3,0% ВВП, что заметно ниже многих развитых стран. С источниками средств для заимствований ситуация для Минфина выглядит вполне благоприятно: ему удается при-влекать необходимые средства по ставкам ниже уровня ключевой ставки Банка России. За годы войны отношение госдолга России к ее ВВП практически не изменилось: на ко-нец 2025 г. Минфин ожидает, что этот показатель составит 17,7%.
Дополнительный запас прочности бюджету придает повышение налоговых ставок: в 2025 году были повышены ставки налога на прибыль и подоходного налога, с 2026 г. бу-дет повышена ставка НДС. При этом общий уровень налоговой нагрузки к ВВП в России пока сохраняется на среднем по мировым меркам уровне, не превышая 35% ВВП, а без учёта нефтегазовых доходов (ренты) этот показатель опускается до 31% ВВП, что делает российскую налоговую нагрузку относительно низкой по мировым меркам. Это озна-чает, что потенциал дальнейшего повышения налогов в России без разрушительных по-следствий для экономики еще не исчерпан.
Отказ от мобилизационного принципа формирования армии для ведения во-йны в Украине и переход к ее комплектованию за счет контрактников, привлекаемых сверхвысокими заработками, по сути, превратил российскую армию в наемническую, что сказалось на структуре российских расходов, связанных с войной. Можно сказать, что она cтала напоминать структуру военных расходов средних веков: 35–40% расхо-дов связано с выплатами военнослужащим, включая подписные бонусы, выплаты ра-неным и членам семей погибших. С точки зрения бюджетных расходов, эти расходы являются не чем иным, как «трансфертами населению», которые выплачивает бюджет. Макроэкономический эффект таких расходов ничем не отличается от пенсий или соци-альных пособий, а то, что их получателями является весьма специфическая часть рос-сийского населения, не является проблемой, которую можно обсуждать в экономиче-ских терминах.
Судя по тому, что российская армия пока не испытывает проблем с набором кон-трактников, Кремлю удалось найти равновесную цену человеческой жизни — за время службы, контрактник получает вознаграждение, которое в 3–5 раз превышает среднюю зарплату в его месте жительства, а в случае его смерти родственники получают деньги, сопоставимые с его зарплатой «на гражданке» за 15–20 лет.
Как ни цинично это звучит, «гробовые выплаты» могут оказаться долгосроч-но нейтральными или даже «выгодными» и для российской бюджетной системы. Законодательство гарантирует российским гражданам некоторый минимум пенсион-ных и социальных выплат, а также бесплатных услуг, например, здравоохранения. Этот минимум гарантирован даже тем гражданам, которые всю жизнь не работали и не пла-тили налогов и социальных сборов. Сколь бы мизерным ни выглядел этот минимум для конкретного человека, в масштабах бюджетной системы сумма таких расходов весь-ма значительна. Средний возраст контрактников, записывающихся в российскую армию, составляет около 45 лет. Заметная часть из них до войны были заключенными или без-работными и имели все шансы оставаться на государственном содержании до конца жизни. Не меньшая часть подписавших контракт до войны имела доходы ниже сред-него, и с учетом их возраста налоги и сборы, которые они могли заплатить в будущем, продолжая свою довоенную карьеру, оказались бы меньше будущих социальных рас-ходов государства на их социальное и пенсионное обеспечение. Поэтому для бюджет-ной системы в целом, можно рассматривать выплату «гробовых» подобным людям, как сегодняшнюю инвестицию в завтрашнее более значительное снижение социальных за-трат. (Приносим извинения за вынужденный цинизм.)Подобная арифметика, разумеет-ся, не работает в отношении всех погибших. И среди принудительно мобилизованных, и среди тех, кто пошел воевать из карьерных или идеалистических соображений, нема-ло людей, чья гибель является несомненной потерей для будущего российской эконо-мики. Однако, если говорить о наемниках в среднем, большинство из них имеет среднее образование, десятки тысяч в разной степени замешаны в криминальной активности, многие страдают алкоголизмом и психическими расстройствами, а ситуация с ВИЧ, ге-патитом С и туберкулезом расценивается как эпидемия даже «Z-блогерами». Список «особенностей» данного контингента можно продолжать долго, но резюме сводит-ся к следующему: специфика человеческого капитала, участвующего и уничтожаемо-го в военных действиях, не позволяет оценить последствия его изъятия из гражданской сферы как серьезный удар по экономике. После окончания войны возврат подобных лю-дей к мирной жизни, вне всяких сомнений, создаст множество социальных, криминоген-ных, а возможно даже политических, проблем, однако данные темы находятся за преде-лами нашего обсуждения.
В российской экономике в последние 20 лет прослеживался тренд к сохранению инвестиций в основной капитал на относительно высоком уровне по меркам ее пост-советской истории (в некоторые моменты их доля достигала 20,5–22% ВВП) — и в пер-вую очередь в крупные инфраструктурные проекты, а также в производственные фонды вертикально интегрированных корпораций, связанных с сырьевым сектором. В нынеш-них условиях поддержание их даже на уровне последних предвоенных лет представля-ется излишним: наращивание добычи ресурсов бессмысленно в условиях сокращения экспорта; из-за этого роста железнодорожных перевозок ожидать не приходится; стро-ительный сектор требует постоянной государственной поддержки. Кроме того, многие инвестиционные программы имели серьезную коррупционную составляющую, а стои-мость российских «мегапроектов» – от трубопроводов до спортивных объектов — крат-но превышала мировые стандарты. В случае необходимости дальнейшего увеличения военных расходов Кремль вполне может «разменять» прирост военных расходов на со-кращение инвестиций на 1,5–2% ВВП, что не приведет к заметным экономическим про-блемам как минимум в ближайшие годы. Впрочем, такой размен может быть даже не ви-ден в статистике.
Хотя война является тяжким бременем для России, ее сложно назвать разруши-тельной для экономики. Даже общая величина военного бюджета России (6,3–6,5% ВВП) не выглядит гигантской по сравнению с военными расходами Польши (4,7% ВВП) или тем уровнем, который президент США навязал странам-членам НАТО (5% ВВП). С точ-ки зрения географии для России военные действия идут на периферии страны, вдале-ке от основных экономических центров. Возможности противника по нанесению разру-шительных ударов крайне ограничены: совокупный урон российской экономике от всех украинских дроново-ракетных ударов за весь период войны измеряется в лучшем случае десятыми долями процента ВВП, а активно обсуждающийся топливный кризис носит локальный характер и в такой же степени обусловлен сезонными факторами и пе-ределом рынка, как и ударами по российским НПЗ.
Возможно, что при резком увеличении числа ударов по российской инфраструк-туре в каких-то российских регионах произойдет дезорганизация экономических про-цессов. Однако российские удары по инфраструктуре Украины продолжаются уже три с половиной года. В их рамках использовано значительно больше дронов, и многократно больше ракет всех типов, нежели в аналогичных ударах ВСУ. Число объектов, которые необходимо разрушить для дезорганизации экономической жизни в Украине, в несколь-ко раз меньше, нежели в России. Тем не менее, системных нарушений функционирова-ния украинской экономики пока не наблюдалось.
1.2 Долгосрочные тренды
Политический вектор движения России не дает оснований рассчитывать на заметные позитивные сдвиги в российской экономике на горизонте ближайших десяти лет, безот-носительно того, прекратится война в Украине или нет. Прошлогодний доклад рассма-тривал гораздо меньший временной горизонт, поэтому мы не касались в нем некоторых тенденций, влиянием которых можно было пренебречь в краткосрочной перспективе, однако их долгосрочное воздействие гораздо более значительно и в определенных об-стоятельствах способно перечеркнуть вышеперечисленные запасы прочности.
Главной из подобных тенденций мы считаем «окончательную победу» политики над экономикой. В течение всей эпохи правления Путина экономические и финансовые аспекты — от уровня реальных доходов населения и темпов роста ВВП до сбалансиро-ванности бюджета и состояния резервных фондов — играли если и не определяющую, то существенную роль при принятии любых политических решений. Последние годы экономические решения диктуются исключительно логикой противостояния с Западом. Это выражается и в игнорировании возможного ущерба от санкций (начало полномас-штабной агрессии произошло в условиях полной неготовности российских финансовых властей к санкционным шагам США и ЕС), и в снижении традиционной осторожности в управлении макроэкономическими и бюджетными параметрами (примером могут яв-ляться и резкое увеличение бюджетных трат в декабре 2024 г., и завеса тайны вокруг ис-полнения текущего бюджета и основных параметров бюджета-2026 в тот момент, когда Банку России в сентябре 2025 г. нужно было рассматривать вопрос о ключевой ставке), и в увеличении влияния силовиков на экономические решения (как это часто случает-ся в вопросах о национализации крупных активов и пересмотре итогов приватизации).
Пренебрежение правами собственности; отказ от эффективных технологических решений в пользу «благонадежных» (как в случае с наносящим огромный ущерб эко-номике запрете использования западного программного обеспечения и систем связи ради «продвижения» отечественных); формирование тренда на различное отношение к бизнесам в зависимости от их аффилиации с патриотическими предпринимателями или инвесторами из недружественных стран — все это подтачивает устойчивость част-ного бизнеса, ту основу, которая обеспечила Кремлю прочный «экономический тыл» в первые годы войны. Лояльность не может заменить компетентности, и эта аксиома не-избежно отразится в экономических показателях.
Другим важнейшим фактором, который будет оказывать устойчивое негативное влияние на экономический рост в ближайшие десятилетия, будет демография. Ни один из серьезных прогнозов изменения численности населения России не предполагает его роста в ближайшие 10–15 лет. Согласно «среднему» прогнозу Росстата15 и «среднему» прогнозу ООН16, к 2035 г. население России снизится на 5 миллионов человек от сегод-няшнего уровня, хотя этот процесс практически не будет сопровождаться снижением численности рабочей силы. Более того, Росстат в своем среднем прогнозе считает, что численность трудоспособного населения в России к 2035 г. вырастет на три миллио-на человек. Впрочем, демографы из научно-учебного консорциума ведущих российских ВУЗов напротив предполагают, что между 2025 и 2035 годами сокращение рабочей силы за десять лет составит 700 тысяч человек17, т.е. немногим менее одного процента от ны-нешнего уровня. Поддержание численности рабочей силы произойдет из-за вступления в середине 2030-х в рабочий возраст многочисленных поколений, родившихся в годы подъема рождаемости (2007–2015). Следует учесть, однако, что эти прогнозы были сде-ланы в середине 2022 года, а потому не учитывают военные и эмиграционные потери. Тем не менее, стагнация численности рабочей силы, как минимум, будет лишать россий-скую экономику возможностей расти за счет этого фактора.
Однако общая численность рабочей силы — это не единственный демографиче-ский фактор, который нужно учитывать в прогнозах. Особенности возрастного состава населения России и закономерности демографического развития предопределяют из-менения в возрастном составе рабочей силы, которая неизбежно будет стареть. Если в 2019 г. доля лиц в возрасте старше 40 лет составляла 52%, то к 2030 г. она вырастет до 62–63%18, и это станет серьезным вызовом российской экономике, который наложит-ся на этап очередного технологического рывка в мировой экономике.
До войны уровень занятости населения (процент трудоспособного населения, который либо работает, либо активно ищет работу) находился на уровне 65% и вырос до 67% в 2023–2024 гг., чему способствовал резко выросший спрос на рабочие руки, вы-званный расширением военного производства, мобилизацией осени 2022 г. и эмиграци-ей. Дефицит рабочих рук привёл к быстрому росту заработной платы, что стало доста-точным стимулом для россиян пенсионного возраста, чтобы отложить выход на пенсию или вернуться на рабочее место. Удержанию пенсионеров на рабочих местах способ-ствовало решение возобновить индексацию пенсий работающим пенсионерам, которая была отменена в 2015 г., когда российский бюджет столкнулся с эффектом снизившихся нефтяных цен и высокой инфляцией. Можно с высокой степенью уверенности предпо-ложить, что после окончания военных действий и снижения гособоронзаказа зарплаты в ВПК снизятся и существенная часть пенсионеров решит завершить трудовую карьеру.
Возможно, что снижение зарплат как реакция на спад в экономике распростра-нится и на другие сектора, что будет толкать уровень безработицы вверх, к привычной довоенной отметке в 4,6–4,8%19.
Несомненно, российская экономика за счет более высокого уровня развития бу-дет оставаться привлекательной для рабочей силы, в первую очередь из постсоветских стран Центральной Азии, и, если российские власти не станут вводить драконовских антииммиграционных мер, приток иностранной рабочей силы может компенсировать сокращение трудовых ресурсов. Однако не стоит забывать, что приезжающие в Россию работники обладают более низкой квалификацией, а следовательно, увеличение их чис-ла будет снижать общий уровень производительности труда в экономике.
Эффект перечисленных факторов не выглядит слишком существенным тормозом для экономики, он лишь говорит о том, что она будет существовать в условии стагниру-ющих, а скорее медленно сокращающихся трудовых ресурсов (около 0,1–0,2% в год). Это означает, что повышение производительности труда необходимо даже для того, чтобы экономика просто не сокращалась.
Вместе с тем средний рост производительности труда в России за 2014–2024 годы составил всего около 1%, что является чрезвычайно низким показателем для стран с развивающейся экономикой. Даже не в самые благополучные с точки зрения темпов роста 2008–2013 гг., на которые наложился острый кризис, средний рост производи-тельности труда был около 2% в год21. Но и этот незначительный рост производительно-сти был во многом обеспечен предшествующей технологической модернизацией, ко-торая происходила в России начиная с 2000 г. с активным участием западного капитала и с опорой на импортные технологии и оборудование. Сегодня никто, кроме по долж-ности оптимистически настроенных министров российского правительства, не берется утверждать, что разрыв хозяйственных связей с Западом и курс на импортозамещение будут способствовать ускорению роста производительности как в промышленности, так и в сфере услуг.
Дополнительной нагрузкой для российской экономики станет возрождающаяся советская традиции, связанная с территориальным развитием экономики. Кремль все чаще говорит не только о «повороте на Восток» или новом освоении Сибири (то в виде строительства там городов-миллионников, то в контексте переселения туда ветеранов украинской войны), но и об усилении внимания к северным и малодоступным терри-ториям (расширение производства СПГ и добыча редкоземельных металлов в Арктике, освоение Северного морского пути). Такие идеи, идущие от политиков, крайне опасны: освоение отдаленных территорий с чрезвычайно сложными климатическими условия-ми предполагает значительно более высокие удельные инвестиции, особенно в энер-гообеспечение подобных производств, что не оставляет шансов на приход экономи-чески заинтересованного частного бизнеса. Кроме того, политики быстро одобряют грандиозные планы, но медленно выделяют деньги на их реализацию и, поручая кон-троль за проектами госкомпаниям, делают эти проекты еще более дорогими и запазды-вающими в завершении.
Весьма показательно выглядит в этой связи расширение т.н. «Восточного поли-гона», грандиозной программы развития логистических мощностей, ориентированных на экспорт российского сырья через порты Дальнего Востока. При составлении пла-нов в основу закладывались проекты, предполагающие рост добычи и экспорта угля в Китай, перевозка которого, нужно заметить, малоприбыльна для железнодорожников. Реализация третьего, самого дорогого этапа проекта, который предусматривает увели-чение пропускных способностей железных дорог со 180 до 270 млн. тонн в 2032 г., нача-лась весной 2024 г.22 В 2025 г. Китай вышел на плато в потреблении угля и начал посте-пенно снижать импорт угля из других стран, включая Россию. Экспорт российского угля в Китай в 2024 г. составил около 100 млн. тонн. Трудно представить, сколько десятилетий или столетий понадобится для того, чтобы окупить вложенные средства.
«Гирей на ногах» экономики будут и затраты на восстановление и интеграцию ок-купированных территорий Украины (вряд ли стоит рассчитывать на то, что Путин согла-сится вернуть их), которые ни при каких условиях не окупятся экономически на обозри-мом временном горизонте. После аннексии Крыма российский бюджет и госкомпании тратили по 5 миллиардов долларов в год для поддержки бюджета и реализации инве-стиционных программ на полуострове, где проживало 2,3 миллиона человек. На оккупи-рованных в 2022 г. украинских территориях проживает сегодня около трех миллионов человек, однако общая площадь новых захваченных территорий примерно на 70% пре-вышает площадь полуострова, а уровень разрушений инфраструктуры в них несопоста-вим. Ресурсы необходимые для восстановления разрушенного будут измеряться десят-ками миллиардов долларов на десятилетнем временном горизонте.
Иными словами, геополитические эксперименты, не ограничивающиеся войной, возвращают Россию от времени экономически обоснованной региональной политики к новой экспансии, противоречащей интересам экономики.
Подводя итог этой части доклада, повторим наш главный тезис.
Экономика России в целом адаптировалась к войне и сохраняет равновесие. Несмотря на то что ресурсы для дальнейшего экономического роста исчерпаны, неко-торые экономические параметры сегодня выглядят даже более устойчивыми и управ-ляемыми, нежели год назад. Вместе с тем, политический курс российских властей, под-спудно определявший многие стороны жизни российского общества с начала XXI века, в последние годы привел к подчинению экономических факторов и экономической ло-гики политическим.
Перечисленные проблемы не ограничивают возможности развития россий-ской экономики и практически не влияют на ее способность поддерживать военные и социальные расходы в обозримой перспективе. Но экономическая устойчивость не равна развитию и процветанию. В своей совокупности сформировавшиеся экономи-ческие тренды и политические условия обуславливают переход экономики к длитель-ной стагнации. Мы не говорим о грядущем масштабном экономическом кризисе, спо-собном угрожать политической стабильности.
Мы говорим об устойчивом долгосрочном застое.
2. Внешние условия
Итоги будущего развития российской экономики на десятилетнем интервале будут в значительной мере зависеть от того, какие решения будут приниматься в Кремле. Однако экономика России живет не вакууме — она активно участвует в международ-ной торговле, порой будучи критически зависимой от того, что происходит независи-мо от воли и сознания российских властей. Часть этих условий (мировые цены на нефть, направления и скорость технологических изменений) России приходится воспринимать как данность, т.к. возможности влиять на них крайне малы. Другие (например, санкции стран Запада, деглобализация и дезинтеграция) формируются при более активном уча-стии России, но и в этом случае ключевые решения принимаются другими акторами.
Несмотря на то что эти условия являются внешними, это не означает, что их не нужно учитывать и что российские власти могут принимать свои управленческие реше-ния, не обращая на них внимания. В данной главе будут рассмотрены основные из них, те, влияние которых на российскую экономику велико и неотвратимо. Сюда мы относим цены на нефть, санкции Запада и технологические процессы, протекающие в современ-ном мире. За скобками останутся гипотезы о глобальных «черных лебедях», способных радикально изменить все расклады (война с участием нескольких великих держав, гло-бальный экономический кризис, смена власти в России революционным путем и т.д.).
2.1 Цены на нефть
Цены на нефть на протяжении последних десятилетий традиционно были главным не-известным, вокруг которого строились все сценарии и прогнозы развития российской экономики. Их влияние и сегодня остается значительным. Тем не менее, значение этого фактора для российской экономики и особенно для бюджета заметно снизилось в срав-нении с ситуацией десятилетней давности, и, несмотря на возможные краткосрочные колебания в обе стороны, будет и далее снижаться на долгосрочном горизонте.
Мы видим три группы причин, которые обусловили этот процесс: технологиче-ские и структурные изменения в мировой нефтяной отрасли; изменение структуры рос-сийской экономики и российской налоговой системы; рост стоимости добычи нефти в России.
2.1.1 Изменения в нефтяной отрасли
В последние 15 лет единственным регионом роста нефтедобычи в мире была Северная Америка. С 2008-го по 2024-й год мировая добыча нефти в узком определении вырос-ла на 16,2 миллионов баррелей в день (далее «мбд» ). За тот же период добыча на территории США и Канады выросла на 16,8 мбд. Иными словами, в мире за преде-лами США и Канады добыча нефти практически не изменилась, а доля этих двух стран в мировом производстве нефти выросла с 13,7% до 27.9%.
Практически весь прирост добычи нефти в Северной Америке был обеспечен т.н. сланцевой нефтью (данный термин не вполне корректен, однако мы будем его использо-вать в силу его широкой распространенности), себестоимость добычи которой весьма высока. Так, согласно оценкам Федерального банка Далласа, в различных регионах США для безубыточности бурения новых скважин необходимы цены на нефть марки WTI в ди-апазоне от 61 до 70 долларов за баррель. В Пермском бассейне, на который приходит-ся половина нефтедобычи США, средняя цена безубыточности бурения новой скважины сегодня составляет 65 долларов за баррель. Для большинства действующих скважин себестоимость добычи находится на уровне 45–50 долларов за баррель.
Отличительной особенностью «сланцевой нефти» является быстрое изменение добычи в зависимости от ценовой конъюнктуры. На традиционных месторожде-ниях со сроком освоения 20–50 лет значительные затраты возникают в начале освоения: на разведку, строительство инфраструктуры, изготовление очень дорогих морских платформ и т.д. Когда месторождение выходит на пик стабильный уровень добычи, опе-рационные издержки на добычу нефти стабилизируются на невысоком уровне, который в странах Персидского залива измеряется единицами долларов, а в России не превы-шает 20 долларов за баррель. На этом этапе инвесторы возвращают первоначальные вложения. Даже при радикальном падении цен на нефть операционная себестоимость добычи нефти на традиционных месторождениях, как правило, остается ниже уровня мировых цен, а соответственно, остановка текущей добычи не оправдана.
Иначе обстоит ситуация со «сланцевой нефтью», в которой дебет скважины в те-чение первого года сокращается примерно в два раза — через пять лет он сокращается в 5–10 раз. На большинстве скважин добыча полностью заканчивается через 3–4 года. Принципиальным отличием американской нефтяной индустрии от стран ОПЕК+ состоит в том, что сокращение добычи является результатом экономического анализа, а не административных решений. Если нефтяные цены падают, сначала останавливается бурение новых скважин, потом сокращается и прекращается добыча на скважинах, про-буренных 3–4 года назад, что в итоге приводит к быстрому сокращению объемов про-изводства. Так, с апреля 2015 г. по сентябрь 2016 г. среднесуточная добыча нефти в США сократилась на 11,5%. При необходимости остановка работы на скважинах может идти гораздо быстрее: с июля по сентябрь 2008 г. среднесуточная добыча нефти в США со-кратилась на 23,5%, а с февраля по май 2020 г. — на 24,5%.
Сегодня более 20% нефти в мире добывается на «нетрадиционных месторождени-ях», что позволяет гораздо быстрее, чем 20 лет назад, балансировать глобальные спрос и предложение. При ценах ниже 55 долларов за баррель добыча нефти на подобных месторождениях стремительно снижается, при ценах более 90 долларов за баррель добыча быстро увеличивается. Такой экономический механизм существенно повышает долгосрочную устойчивость нефтяных цен и снижает амплитуду их колебаний.
В период между первым нефтяным шоком 1973 года и началом 2010-х, когда были внедрены технологии добычи сланцевой нефти, реакция мировой нефтяной отрасли на политические и рыночные шоки была довольно медленной. Между решением о раз-работке нового месторождения и пиком его добычи проходили десятилетия. Именно этот факт объясняет как кризис перепроизводства нефти в начале 1980-х и в конце 1990-х, так и неспособность отрасли удовлетворить рост спроса, вызванный бурным экономическим ростом 2000-х. События 2014–2015 гг. и «ковидного» 2020 г. показали, что резкое падение цен на нефть немедленно вызывает стремительное сокращение добычи, что восстанавливает равновесие на рынке. Сегодня падение цен на нефть ниже 55 дол-ларов за баррель на длинный период возможно только в случае значительного сокращения себестоимости добычи вследствие технического прогресса. Если же цены на нефть по любым причинам вдруг окажутся выше 90 долларов за баррель, нефтяная индустрия за пределами ОПЕК+ способна увеличить добычу на несколько миллионов баррелей за 2–3 года.
Поскольку период до 2035 года рассматривается как единое целое, для понимания устойчивости бюджета и платежного баланса России важна не цена нефти в какой-то конкретный год, а ее средняя цена на десятилетнем горизонте. Если в какой-то момент цены на нефть, как и ранее, могут упасть до 40 долларов или взлететь выше 100 долларов, то их выход из коридора 55–90 долларов (в ценах 2025 года) на срок более года сегодня представляется гораздо менее вероятным, чем десять лет назад. В этой связи маловероятно, что российской экономике на рассматриваемом временном горизонте придется столкнуться как с негативным ценовым шоком образца 1980-х, так и с позитивным ценовым шоком образца 1970-х или 2000-х. Кратковременные ценовые колебания, выходящие за этот коридор, не будут влиять на долгосрочную траекторию развития российской экономики.
2.1.2 Нефтяная зависимость: бюджет и экономика
Тезис о сильной зависимости российской экономики от добычи и экспорта углеводо-родов, главным образом нефти, сегодня является банальностью, хотя, как говорится, «не все так однозначно». Дело в том, что нефтяная зависимость бюджета быстро снижа-ется; доля нефтегазовых доходов в доходах федерального бюджета за последние 15 лет сильно сократилась: с более, чем 50% в 2011–2014 гг. до 25% летом 2025 г. Это связано с действием нескольких факторов:
— общим относительным снижением мировых нефтяных цен, которые в постоянных долларах сегодня на 48% ниже уровня 2010–2014 гг;
— стагнацией, а впоследствии снижением физического объема экспорта российской нефти вследствие добровольных ограничений в рамках ОПЕК+ (добыча нефти в России в 2024 г. сократилась на 8% по сравнению с пиковыми значениями 2019 г.) и газа, что стало следствием политических решений Кремля;
— введением с 2019 г. в России механизма стабилизации розничных цен на бензин и механизма стимулирования нефтяных компаний к модернизации нефтеперерабаты-вающих заводов, в результате чего в 2023–2024 гг. треть валовых доходов от нефтяного сектора возвращались из бюджета нефтяным компаниям; в первые девять месяцев 2025 г. эта дола составила 22%;
— проведением в 2014–2024 гг. в российской нефтяной отрасли т. н. «налогового маневра»: повышена ставка налога на добычу полезных ископаемых (НДПИ), сначала снижена в два раза, а потом обнулена ставка экспортной пошлины на нефть и нефтепродукты, на место которой пришел налог на добавленный доход (НДД), ставки кото-рого дифференцированы в зависимости от сложности условий добычи нефти. В целом, считается, что налоговый маневр был нейтральным для бюджета, однако возможность установления ставки НДД на индивидуальных условиях создает потенциал медленного снижения уровня налоговой нагрузки, как в силу освоения новых месторождений, отли-чающихся более сложными геологическими и климатическими условиями, так и в силу своей коррупциогенности;
— стремительным укреплением курса рубля с конца ноября 2024 г. до середины 2025г.: курс доллара по отношению к рублю ослаб почти на 30%, что резко уменьшило объем нефтегазовых налогов, ставки которых устанавливаются в долларах США;
— действием западных санкций, которое проявляется в дисконте на российскую нефть, которая торгуется на мировых рынках. Хотя в последнее время его размер в Индии и Китае сжался до 2–5 долларов за баррель31, время от времени в силу усиле-ния санкционной риторики он может увеличиваться;
— ростом налоговой нагрузки и собираемости налогов за пределами нефтегазово-го сектора. Между 2011 и 2024 годами не-нефтегазовые доходы федерального бюдже-та выросли с 9,5% до 12,7% ВВП. В этот период самым значимым для доходов бюдже-та изменением налогового режима за пределами нефтяного сектора было повышение ставки НДС с 18% до 20%, но вместе с этим практически каждый год повышались акци-зы и другие менее значимые налоги, вводились разовые налоги, например, налог на до-ходы «Газпрома» в 2022 г., налог на сверхприбыли экспортеров (windfall tax, или «налог Белоусова» ) и дополнительная экспортная пошлина с привязкой к курсу рубля налог на доходы от курсовых разниц в 2023 г. Увеличение налоговой нагрузки было продолже-но в 2025 г., когда была повышена ставка налога на прибыль и введена ступенчатая про-грессивная ставка подоходного налога, причем все доходы от повышения ставок этих налогов стали зачисляться в федеральный бюджет. По оценке Минфина, это увеличит доходы федерального бюджета в текущем году на 0,9% ВВП;
— изменением отраслевой структуры экономики, обусловленным ростом доли услуг в ВВП, а с началом войны — увеличением производства военной продукции.
Из перечисленных факторов лишь три — сокращение добычи нефти в рамках со-глашения ОПЕК+34, курс рубля и сокращение дисконта на российскую нефть — могут сменить вектор влияния на доходы российского бюджета. Действие остальных продол-жится, что будет в долгосрочной перспективе снижать зависимость бюджета от цен на нефть.
Впрочем, снижение зависимости бюджета от нефти не равнозначно снижению за-висимости экономики от нефти. C 2017 г., когда Росстат начал рассчитывать этот показа-тель, доля нефтегазового сектора в ВВП колебалась в диапазоне от 16 до 20%35 главным образом под влиянием изменения мировых цен на нефть. Даже снижение добычи неф-ти в рамках соглашения ОПЕК+ и добычи газа в результате потери европейского рынка «Газпромом» не повлияло на этот показатель. Существенное падение этого показате-ля началось в конце 2024 г., и во втором квартале 2025 г. он снизился до отметки 13,2%. Очевидно, что на это повлияло сочетание нескольких факторов — снижение мировых цен на нефть, снижение добычи нефти в России, рост доли ВПК, — и пока рано утвер-ждать, что экономика России окончательно соскочила с «нефтяной иглы». Помимо этого, необходимо понимать, что экспортная выручка от продажи нефти критически важна для оплаты импорта, а компании-экспортеры являются важным фактором спроса для смеж-ных отраслей.
Российские нефтяники с умеренным оптимизмом смотрят на ближайшие годы. Несмотря на то что истощение запасов на зрелых месторождениях идет со скоростью 6–8% в год, имеющиеся резервы (сокращение добычи в рамках ОПЕК+) и интенсифика-ция работ позволяет надеяться на некоторый рост добычи нефти (хотя на уровне ниже, чем в 2019 г.) и его сохранение на период до 2030 г. Ситуация за горизонтом 2030 г. пред-ставляется менее радужной: технологическая блокада России приводит к тому, что не-фтяная отрасль не имеет возможности использовать передовые решения, без которых освоение новых месторождений невозможно. В таком сценарии сохранение добычи нефти на стабильном уровне может стать трудноразрешимой или даже неразрешимой проблемой.
Это не означает, что за горизонтом 2030 г. российскую нефтянку ждет коллапс —в любом случае падение добычи будет идти медленно, и государство будет предпри-нимать все возможные усилия, включая снижение налоговой нагрузки, для торможения этого процесса. В итоге разрыв между снижением зависимости бюджета и экономики от нефти и газа будут усиливаться, а российские власти будут принимать «смещенные» решения в части экономической политики, бенефициарами которых будут нефтяники, а пострадавшими — остальные сектора экономики.
2.2 Санкции
Этот фактор неизменно фигурирует в разнообразных обсуждениях будущего россий-ской экономики как один из основных. Мы считаем, что влияние данного фактора сильно преувеличено в общественном сознании. Санкции, безусловно, нанесли российской экономике серьезный ущерб весной–летом 2022 г., однако постепенно российский бизнес приспособился к санкционным ограничениям, научился выстраивать логистические и финансовые схемы для преодоления их влияния на текущую деятельность. Впрочем, ни Кремль, ни бизнес не смогли найти решений, позволяющих прорвать технологическую блокаду, преодолеть ограничения на доступ к современным технологиям и оборудованию — именно эта составляющая западной санкционной политики является наиболее сильнодействующей, но никакие статистические наблюдения не могут уловить и показать ее влияние. В рамках нашего временного горизонта мы не видим возможностей для заметного усиления воздействия санкций на текущее положение дел в экономике России и весьма скептически смотрим на потенциальные эффекты потенциального смягчения санкционного режима.
2.2.1 Можно ли усилить?
Большая часть мер санкционного давления, которые могли оказать серьезное воздействие на российскую экономику, были реализованы Западом весной — в начале лета 2022 года. После этого разработка пакетов санкций превратилась в состязание в остроумии пиар-отделов западных политиков. И дело тут не в недостатке политической воли или низком уровне компетенции, а в том, что, выражаясь языком Трампа, у западной коалиции больше нет значимых экономических «карт».
Если оценивать воздействие санкций в деньгах, то последним заметным воздей-ствием на российскую экономику был запрет ЕС на импорт российской нефти и нефте-продуктов, вступивший в силу зимой 2022/2023 годов. На начальном этапе его эффект мог составлять до 10 миллиардов долларов в годовом выражении (0,5% ВВП России), но к настоящему времени он снизился в два–два с половиной раза. Ущерб от сотен мер, введенных после этого многочисленными пакетами санкций, либо в принципе отсутствовал, либо измерялся тысячными долями процента от российского ВВП.
Если не рассматривать заведомо малореалистичные варианты расширения санк-ционной коалиции за счет Китая и Индии, то даже теоретически невозможно предста-вить санкции, которые одновременно способны нанести российской экономике ущерб, сопоставимый с санкциями первой половины 2022 года, и выполнение которых Запад может обеспечить чисто экономическими методами, не прибегая, например, к воен-но-морской блокаде.
Это не означает, что какие-то отдельные новые санкции не могут быть болез-ненными для отдельных предприятий или отраслей экономики или того, что западной коалиции не удастся обеспечить более эффективный контроль за ранее принятыми решениями. Несомненно, санкционный режим будет затруднять технологическое пе-ревооружение и инвестиции, что замедлит долгосрочный экономический рост, снизит конкурентоспособность российской экономики, но что никаким образом не может быть обнаружено в статистических сводках.
Мы не видим возможностей Запада увеличить санкционное давление настолько, чтобы вызвать резкое катастрофическое ухудшение ситуации в российской экономике на горизонте ближайшего десятилетия. Скорее наоборот, следует ожидать дальнейшей адаптации российского бизнеса к новым реалиям и дальнейшему снижению некоторых связанных с санкциями издержек.
2.2.2 Можно ли выиграть от смягчения?
Для оценки возможных последствий смягчения санкций рассмотрим более внима-тельно те из них, которые действительно оказали на российскую экономику серьезное влияние.
В абсолютном выражении наиболее значимым ударом с PR-овской точки зрения был арест активов ЦБ в размере более чем 300 млрд долларов. Однако не следует за-бывать, что речь идет об активах Банка России, и их судьба — замораживание или гипо-тетическое использование для выплаты компенсаций Украине — не оказало и не окажет долгосрочного влияния на процессы в российской экономике. Если замороженные ак-тивы будут каким-то (пока неизвестным) способом конфискованы или переданы Украине в качестве компенсации за нанесенный ущерб, то это приведет к формированию балан-совых убытков у Банка России, которые будут компенсироваться на протяжении многих лет за счет полученной им прибыли. Реальным эффектом для экономики будет недопо-лучение Минфином прибыли Банка России, 75% которой, согласно закону, перечисляет-ся в федеральный бюджет, на протяжении периода компенсации убытков. В 2025 г. Банк России перечислил в бюджет 150 млрд. рублей, менее 0,4% от годовых доходов казны.
Если допустить, что часть или все замороженные активы вернутся под контроль Банка России, не стоит ожидать, что эти ресурсы в какой-либо своей части могут быть использованы для стимулирования экономического роста. Весь предшествующий опыт макроэкономической политики периода правления Путина позволяет достаточно уве-ренно предполагать, что эти средства не будут изъяты правительством у Банка России для финансирования дефицита бюджета.
Небольшой эффект от возврата замороженных активов Банку России может быть достигнут с одновременным снятием ограничений на международные расчеты россий-ских банков в долларах и евро. Этот эффект проявится в снижении издержек части эко-номики, связанной с экспортом и импортом, но масштабы этого эффекта будут стати-стически незначимы.
Второй по мощности удар по российской экономике был связан с необходимо-стью перестройки значительной части внешней торговли России с Европы на Китай. Это потребовало масштабных государственных инвестиций в расширение транспортной инфраструктуры, а также отвлечения значительных организационных и финансовых ре-сурсов российского бизнеса на смену поставщиков и технологических партнеров. Все эти издержки уже понесены, и нет никакого способа вернуть их хотя бы частично.
Если предположить маловероятную полную отмену санкций Евросоюза на тор-говлю с Россией, нельзя ожидать, что она вернется к довоенным значениям. И регулято-ры, и бизнесы с обеих сторон будут страховаться от политических рисков и зависимости от потенциально недружественного контрагента. Для бизнеса обратная перестройка логистики и смена партнеров требует новых затрат при неочевидных выигрышах. Когда российский бизнес находился в плотной кооперации с европейскими контрагентами, издержки на поиск китайских альтернатив часто предотвращали такую замену даже в тех случаях, когда китайские поставщики выигрывали у европейских по соотношению цена/качество. Аналогичным образом будет затруднен и обратный переход.
Даже в самом оптимистичном сценарии восстановление хозяйственных связей не будет быстрым. Некоторое увеличение объемов взаимной торговли конечно случит-ся, однако, если оставить за скобками экспорт углеводородов, рассматриваемый ниже, увеличение взаимной торговли другими группами товаров не может оказать на россий-скую экономику значимого положительного эффекта. Максимальный выигрыш будет из-меряться десятыми долями процента от ВВП.
Третьим по значимости санкционным эффектом является совокупность финансо-вых ограничений, осложняющих внешнеторговые расчеты России с третьими странами. В докладе CASE «Международные расчеты в условиях санкций» 37 был подробно описан механизм этого воздействия, а масштаб потерь российского бизнеса был оценен в 10– 30 млрд долларов в год или 0,5–1,5% российского ВВП, не считая косвенных издержек различного рода.
Поскольку проблемы с международными расчетами связаны преимущественно с американскими, а не европейскими санкциями, есть некоторая вероятность их отме-ны при определенных обстоятельствах. Однако долгосрочный положительный эффект от этого будет значительно меньше текущих потерь российского бизнеса. Благодаря созданным российскими предпринимателями альтернативным механизмам междуна-родных платежей издержки на их проведение начали снижаться уже во второй поло-вине 2024 года. За рынок международных платежей в России идет острая конкуренция большого числа рыночных игроков, и есть все основания полагать, что стоимость подоб-ных операций в долгосрочной перспективе будет только снижаться.
Несомненно, платежи через традиционную международную банковскую систему будут всегда дешевле, нежели через альтернативную. Поэтому отмена санкций данно-го типа в любом случае обеспечит для российской экономики некоторый положитель-ный эффект38. Однако если предположить, что санкции данного типа сохранятся на весь десятилетний период, то, при экстраполяции текущих тенденций к 2035 году, ежегод-ные потери российского бизнеса на проведение трансграничных платежей будут значи-тельно меньшими, нежели сегодня. Иными словами, в долгосрочной перспективе разни-ца между отсутствием и наличием санкций данного типа неуклонно снижается.
Четвертой по значимости для российской экономики стал обсуждавшийся выше запрет на импорт в ЕС российских углеводородов. Российские нефтяные компании не-сут убытки от предоставления скидок к цене и переплачивают миллиарды долларов за логистику, связанную с транспортировкой нефти в Индию и Китай. К непосредствен-ным потерям российской экономики следует добавить не связанное с санкциями рез-кое падение экспорта российского трубопроводного газа в Европу. До войны «Газпром» продавал в Европу (включая Турцию) около 30% добываемого газа, при этом европей-ские продажи давали «Газпрому» около 75% его выручки доходов.
Отмена ограничений в области импорта нефти и нефтепродуктов представляет-ся более вероятной, нежели любых других. Ограничения на импорт в ЕС углеводородов экономически невыгодны обеим сторонам, европейские компании покупаю сжижен-ный газ (СПГ), цена которого на 50–70% выше, чем цена трубопроводного газа из России, и оплачивают более дорогую логистику, покупая нефть в странах Персидского залива. В итоге дополнительные издержки Европы при импорте энергоносителей сопоставимы с российскими потерями. Помимо этого, сложившаяся ситуация повышает чувствитель-ные для ЕС экологические риски. Для того, чтобы перевезти нефть из Ленинградской области в Мумбай нужно в 4–6 раз больше танкеров, нежели для того, чтобы перевез-ти тот же объем нефти в Роттердам. Для транспортировки нефти из Персидского за-лива в Роттердам требуется минимум вдвое больше танкеров, чем при импорте нефти из России. Рост мировой потребности в танкерах заставляет вводить в оборот старые суда, которые в противном случае бы не использовались. Это увеличивает как риск раз-лива нефти, так и общее загрязнение окружающей среды от перепробега и использова-ния старых двигателей.
Тем не менее, даже в случае самой оптимистической нормализации взаимоотно-шений между ЕС и Россией обе стороны не захотят возвращаться к тому уровню взаи-мозависимости в нефтяной и газовой торговле, который существовал до войны, а со-ответственно, даже при восстановлении экспорта российских нефти и газа масштаб такого экспорта будет существенно меньше довоенного. Таким образом потенциальный масштаб выигрыша российской экономики от отмены санкций данного типа находится в диапазоне 0,3–0,7% ВВП.
Пятой серьезной проблемой является поддержка в работоспособном состоянии закупленного на Западе оборудования. Наиболее ярким и обсуждаемым примером являются гражданские самолеты, хотя аналогичные проблемы испытывают владельцы оборудования из многих отраслей. Отмена санкций на запчасти к самолетам и двигателям и на их техническое обслуживание, безусловно, упростила бы жизнь российскому бизнесу и резко снизила бы угрозу аварий. Однако количественный эффект данной проблемы плохо поддается оценке и сильно размазан во времени. Мы не могли не отметить эту проблему, однако считаем, что на десятилетнем горизонте ее значение заметно уступает вышеперечисленным. Кроме того, возобновление доступа российских авиакомпаний к обслуживанию в сертифицированных центрах приведет к необходимости профинансировать существенные работы, обусловленные отсутствием надлежащего обслуживания на протяжении нескольких лет и использованием неоригинальных комплектующих. Для российских компаний это станет существенной финансовой нагрузкой, а для западных компаний — источником дополнительных доходов.
Выигрыши российской экономики от возможного смягчения/отмены иных санк-ций либо статистически незначительны, либо носят исключительно долгосрочный ха-рактер. Их совокупное влияние на рассматриваемом временном горизонте измеряется сотыми долями процента ВВП.
Существует еще одно значимое экономическое последствие конфронтации России с Западом, которое не зафиксировано в документах. Сам факт конфронтации и непредсказуемого внешнеполитического поведения Кремля привел к тому, что все инвестиции в Россию воспринимаются как более рискованные, что делает их финан-сирование более дорогим. Помимо этого, российские компании оказались исключен-ными из множества цепочек создания добавленной стоимости. Даже если конкретная компания или вид деятельности не находятся под санкциями, потенциальные иностран-ные партнеры даже из «дружественных» стран при прочих равных условиях предпочтут иметь дела с контрагентами не из России. Данная ситуация оказывает и будет оказы-вать существенное негативное влияние на российскую экономику, однако она может измениться только в случае решения Запада вернуться к отношениям business as usual, что представляется крайне маловероятным на нашем прогнозном горизонте. Снижение этого эффекта возможно лишь при смене режима или, по крайней мере, смене декора-ций режима и лично президента Путина.
С учетом изложенного при самых смелых допущениях на рассматриваемом вре-менном горизонте разница между самым радикальным смягчением и самым радикаль-ным ужесточением санкционной политики вряд ли может превысить 2–3% ВВП в тече-ние десятилетнего периода, т.е. не более 0,2–0,3% ВВП в год. Если же рассматривать консервативный сценарий, в рамках которого в ближайшие десять лет режим Путина сохранится, конфликт в Украине не будет полностью урегулирован (неустойчивая замо-розка ситуации), а общественное мнение отдельных стран Запада в отношении России сохранит большую инерцию (что налагает на действия политиков значительные ограни-чения), то в рамках подобного сценария диапазон воздействия возможных изменений санкционной политики Запада на российскую экономику находится в рамках статисти-ческой погрешности, не входя даже в пятерку наиболее значимых для нее факторов.
2.3 «Поворот на Восток», что он нам несет?
«Поворот на Восток» в качестве внешнеэкономического курса постепенно начал формулироваться Кремлем в 2010 г. в рамках подготовки к проведению форума АТЭС во Владивостоке, намеченного на 2012 г., но тогда он рассматривался как усиление вни-мания к развитию Восточной Сибири и Дальнего Востока, а не как противопоставление экономическим отношениям с западными странами. Азиатские страны рассматривались как потенциальные партнеры в развитии депрессивных российских регионов, но ос-новной упор делался на использование внутренних ресурсов39. После введения запад-ных санкций, связанных с аннексией Крыма и фактической оккупацией части Луганской и Донецкой областей на востоке Украины в 2014 г., Кремль начал искать в Китае альтер-нативу западным рынкам капитала и технологических решений. Но поскольку те санк-ции не затрагивали российский экспорт сырьевых товаров, торговля с европейскими странами практически не претерпела изменений. Самым значимым по масштабам ста-ло эмбарго на импорт европейского продовольствия, введенное Россией как ответ-ная мера, масштабы которого оценивались в 5,1 млрд. евро, 1,9% от торгового оборота между Россией и странами Евросоюза.
Надежды Кремля на Китай в части доступа к рынкам капитала и технологий не оправдались: китайские банки были весьма сдержаны в выдаче кредитов россий-ским компаниям, а привлечение средств на китайском фондовом рынке было крайне затруднено42. Прямые инвестиции китайских компаний в Россию были минимальными: с одной стороны, Кремль не давал согласия на китайские инвестиции в добычу полез-ных ископаемых, с другой — передача России современных технологий могла способ-ствовать появлению конкурентов для китайских компаний на рынках третьих стран, что не отвечало интересам Пекина.
Санкции, введенные странами Запада после российского вторжения в Украину, ударили по основным товарам российского экспорта и ограничили возможность рос-сийских импортеров по использованию европейских логистических компаний и цен-тров. Кроме того, «моральные» санкции — уход из России множества западных компаний, которые вели производственную деятельность или поставляли в Россию потребитель-ские и промышленные товары, — заставили российские компании искать альтернатив-ных поставщиков. В результате весьма быстро Россия изменила структуру своей внеш-ней торговли. С 2021 г. доля российских энергоносителей, направляемая в КНР, выросла 28% до более чем 50%, а в целом на Китай по итогам 2024 г. пришлось около 31% российского экспорта.
Не менее значима роль Китая в обеспечении российского импорта: подавляющая часть электроники, легковых автомобилей, средств связи, а также товаров широкого потребления приходит сегодня именно из КНР. Китай также является крупнейшим по-ставщиком в Россию товаров двойного назначения и технологической продукции, кото-рая в свое время была скопирована с западных образцов, но не является современной. С 2023 г. китайский юань стал основным средством обслуживания российской внешней торговли, а еще в декабре 2022-го Министерство финансов утвердило его в качестве единственной валюты, которая используется сейчас для хранения активов Фонда наци-онального благосостояния.
Такая зависимость создает для российской экономики серьезные риски в долго-срочной перспективе. Главным из них является асимметрия экономических интересов. Если у России не возникает конфликта с долгосрочными интересами Китая — обеспе-чить экономику первичными ресурсами, — многие российские компании также заин-тересованы в долгосрочных контрактах, то с интересами России, гарантировать доступ к современным технологиям, дело обстоит совсем непросто. Или совсем просто — Китай не видит в этом необходимости, о чем прямо говорят китайские эксперты: «… китайские технологии способны заменить европейские автомобили, высокоскоростные железные дороги, средства коммуникации, альтернативные источники энергии, ком-пьютеры и мобильные телефоны… Для получения экономической выгоды важны не толь-ко инвестиции, оборудование и технологии, но и возможность приобретения необходи-мых товаров и услуг из-за рубежа, а также получение иностранной валюты от экспорта и торговли услугами».
Ещё одним риском для долгосрочной траектории развития России является на-чавшийся процесс глобальной бифуркации, движение к биполярному миру, полюсами которого будут выступать Америка и Китай. После периода глобализации, продолжав-шегося более 30 лет, в мировой экономике проступают линии раскола в технологиях, платежно-финансовых системах, торговле.
Возникшее изначально под влиянием проблем национальной безопасности вза-имное недоверия между двумя крупнейшими экономическими державами постепенно усиливается, а появление во главе обеих стран авторитарных политиков, рассматривающих международные отношения как игру с нулевой суммой, делает раскол мира на блоки трудно предотвратимым. Сегодня разделение технологических платформ в системах мобильной связи 5G оформилось практически окончательно. Активное использование Западом финансовых санкций в отношении России толкает Китай в сторону создания альтернативной платежной системы, поддерживаемой обширными кредитами, предоставляемыми странам-торговым партнерам. В рамках торговых переговоров США требуют от своих экономических союзников введения ограничительных мер в отношении китайских товаров и технологий.
Сегодня никто не может уверено разделить все страны мира между двумя по-тенциальными блоками, хотя с большой долей вероятности наиболее развитые эко-номические страны, входящие в ОЭСР, предпочтут стать участниками Pax Americana. Помимо достигнутого высокого уровня развития и научно-технологического лидерства, этот блок обладает важной с точки зрения экономического будущего характеристикой: он самодостаточен по большинству видов первичных ресурсов — в отличие от Китая, для которого обеспечение экономики необходимыми ресурсами является важнейшей внешнеполитической задачей.
Сегодняшняя Россия представляет небольшой экономический интерес для Pax Americana. Имеющиеся в ее распоряжении природные ресурсы, как правило, можно приобрести в других странах, а встроиться в технологические цепочки западного мира Россия во время правления Путина не очень стремилась. В свою очередь, для Китая Россия с ее ресурсами представляет очевидный интерес — количество ресурсов, про-стые логистические решения, не подверженные рискам блокады со стороны третьих стран, — а потеря России, ее обратный разворот на Запад, создаст серьезные угрозы долгосрочной стабильности сырьевых поставок. Очевидно, что экономические интере-сы Китая будут определять его линию поведения по отношению к России — демонстра-тивная крепкая дружба и сотрудничество в создании новой системы международных отношений как противовеса гегемонии Запада при крайне ограниченном технологическом сотрудничестве.
Эта политическая линия будет проявляться в том, что Китай «забудет» о том, что во второй половине XIX века Россия, когда Китай был слабым, вела себя наиболее хищно и агрессивно изо всех империалистических держав и отобрала у Китая гигантские территории. Лидеры двух стран будут регулярно совершать помпезные взаимные визиты со всеми мыслимыми знаками внимания, подписывать многочисленные многостраничные декларации и заявления, содержание которых будет соответствовать кремлевским амбициям и создавать иллюзию равноправного партнерства, но… это не будет приводить к качественному изменению характера экономических отношений между странами. Место России в китайской политике — поставщик сырья и рынок сбыта — не меняется и вряд ли будет меняться, считают независимые эксперты и наблюдатели.
Очевидно, что, чем дольше Россия будет продолжать конфронтацию с Западом, тем более тесно она будет привязываться к Китаю, постепенно вовлекаясь в его технологическую орбиту, тем труднее будет российской экономике вырваться из тесных китайских объятий. На наш взгляд, реализуемый Кремлем «поворот на Восток» является ошибочным с точки зрения долгосрочных интересов российской экономики. Способность и готовность Китая содействовать модернизации производственного потенциала российской экономики до настоящего времени ничем не была подтверждена.
2.4 Оказаться на обочине
Современная Россия не является технологическим лидером или центром инноваций, однако с начала 2000-х и до аннексии Крыма российская экономика имела возможности относительно быстрого приобретения и внедрения новых технологий. Это не касалось передовых высокотехнологичных отраслей, однако вполне позволяло большей части экономики наращивать производительность труда, следуя в фарватере мирового технического прогресса.
Основным источником технологий, управленческих ноу-хау и прямых иностранных инвестиций в Россию традиционно выступали европейские страны, но после вторжения российской армии в Украину этот процесс оказался замороженным. Те европейские и американские компании, которые не ушли из России и продолжают там свою деятельность, порой развивают свой бизнес, реинвестируя заработанную прибыль, но и они перестали импортировать новые технологии и оборудование, тем более что уровень технологической конкуренции на российском рынке резко снизился.
Безусловно российский бизнес думает о развитии и инвестициях, и занимается обновлением производственных мощностей, однако доступные ему технологические решения не находятся на переднем крае современных технологий. Сохранение этой ситуации будет вести к тому, что конкурентоспособность российских товаров будет постепенно отставать от импорта, в первую очередь, из Китая. Наиболее наглядным примером этому является ситуация, складывающаяся на российском рынке легковых и грузовых автомобилей, где доля китайских машин постепенно растет, несмотря на усилия российских властей по поддержанию отечественного производителя49.
Технологическое отставание невозможно увидеть в текущей статистике. Замораживание инвестиционных проектов не влияет на текущие уровни производства. Но это не значит, что отставание не накапливается и что количество не переходит в качество. Даже если начинать отсчет технологической блокады России со дня вторжения в Украину, то она продолжается уже почти четыре года. Если конфронтация с Западом, пусть и в «холодной» форме, затянется на десятилетия, российская экономика рискует оказаться на технологическом уровне совсем других стран, нежели те, на которые она привыкла равняться.
3. От войны к миру
В рамках анализа мы исходим из того, что война между Россией и Украиной прекратится внутри рассматриваемого периода. Конечно, нельзя гарантированно исключить сценарий, при котором война будет продолжаться следующие десять лет, возможно, охватывая другие регионы, но при его рассмотрении возникает много политических развилок, что будет уводить все дальше и дальше от вопросов экономики и выходить за пределы наших интересов и компетенций.
Прекращение военных действий в Украине, независимо от того, когда это случится, неизбежно приведет к изменениям в российской экономике: высвободятся рабочая сила и производственные мощности. Однако масштаб этих изменений не следует переоценивать, т. к. за время войны российская экономика так и не встала на «военные рельсы» и, заметим, не могла этого сделать. Чтобы понять, что такое «экономика военного времени» и каковы проблемы ее перехода к миру, наиболее адекватным представляется пример США времен Второй мировой войны, т. к. тогда военные действия, как и в случае России, не затрагивали основную территорию страны, а до войны экономика США носила полностью рыночный характер.
3.1 Экономика военного времени 1.0
Во время Второй мировой войны экономический ландшафт США претерпел радикальные изменения, которые характеризовались беспрецедентным вмешательством государства, поставившего военное производство выше всего. Контроль над ценами и заработной платой, жесткие ограничения на гражданское производство и массовые государственные закупки кардинально исказили структуру экономики, что привело к резкому росту доли оборонного сектора в экономике и значительным жертвам со стороны невоенных отраслей. В 1939 году, накануне войны в Европе, расходы на оборону составляли относительно небольшую часть валового внутреннего продукта (ВВП) США, по разным оценкам, от 1,4 до 1,7%. К 1943 году, в разгар военной мобилизации, доля оборонного сектора резко возросла, составив более 37% ВВП, а в 1944 году, по некоторым оценкам, еще больше.
Это привело к значительным ограничениям производства многих автомобилей для гражданского использования. В 1939 году в США было произведено около 2,9 миллиона легковых автомобилей. К февралю 1942 года их производство было полностью остановлено. Производство холодильников и стиральных машин было резко сокращено, поскольку сырье, такое как сталь, медь и резина, было перенаправлено на нужды войны. Строительство нового жилья резко сократилось: с более чем 2,7 миллиарда долларов в 1939 году до примерно 0,7 миллиарда долларов в 1944 году, то есть примерно на 74%.
Первые месяцы после окончания войны стали для экономики США серьезным испытанием. Обвальное сокращение военных закупок привело к остановке многих про-изводств и падению налоговых доходов: в 1946 г. они были на 13% ниже уровня 1945 г. и не превышали его вплоть до 1950 г. Массовая демобилизация привела к росту безработицы с 1,9% в конце войны до 3,9% в середине 1946 г.
Впоследствии отложенный потребительский спрос стал мотором, который вытянул экономику страны из послевоенной рецессии. В период между окончанием Второй мировой войны и концом 1949 г. американцы купили 21,4 миллиона автомобилей и 20 миллионов холодильников (общая численность населения в 1945 г. составляла 140 миллионов человек). В 1950 г. количество построенных новых домов выросло до 1,7 миллионов (114 тысяч — в 1944 г.).
3.2 Что ждет Россию?
Беглого взгляда на американский опыт достаточно, чтобы увидеть, что в нем мало общего с происходящим в российской экономике. В отличие от США времен Второй мировой войны, в России после вторжения в Украину не предпринимались серьезные меры, ограничивавшие свободу экономической деятельности: не замораживались цены, не ограни-чивалось производство, продажа и приобретение каких-либо товаров, за исключением введенных уже в марте 2022 г. норм валютного регулирования, ограничивших приобретение иностранной валюты. Таким образом, своими действиями российские власти не ограничивали работу невоенных секторов экономики, а порой, наоборот, облегчали ее (разрешение параллельного импорта или расчетов за внешнеторговые операции с использованием криптовалют, снятие защиты интеллектуальной собственности, и т. д.). Главным каналом государственного влияния на изменения в структуре экономики России в годы войны стал рост производства военной продукции, главным образом, на уже существовавших предприятиях. Статистика показывает первую волну роста во-енного производства с начала 2023 г. до лета того же года. Для этого предприятиям ВПК нужно было набрать дополнительных работников и перейти на двух-трехсменный режим работы. Вторая волна наращивания производства, которая началась в конце 2023 г. и потенциал которой, похоже, подходит к концу, была связана с запуском сборочных производств для новых видов вооружений и военной техники, для которых не нужны большие инвестиции и сложное оборудование (производство дронов, средств РЭБ, защиты для бронетехники). Нам не удалось найти доказательств того, что для наращивания производства военной продукции российские власти заставляли частные компании отказываться от производства гражданской продукции. В любом случае такая полити-ка могла быть ограниченной в своих масштабах — ее следов невозможно обнаружить в статистике.
На момент окончания Второй мировой войны население США составляло около 140 млн человек, т. е. мало отличалось от населения современной России. К июню 1947 г. США сократили численность военнослужащих на 10,5 миллионов человек, что составля-ло немногим менее четверти всей рабочей силы страны. С учётом высвобождения за-нятых на военных производствах, в целом, примерно 20 миллионам американцев необходимо было найти себе новое место работы. В какой-то мере эта задача облегчалась тем, что в годы войны около шести миллионов женщин начали работать вне дома, и около половины из них вернулись к довоенному образу жизни, как только на рынке труда появились те, кто мог их заменить. Тем не менее, по любым меркам количество высвобожденных рабочих рук было огромным.
Возможный масштаб высвобождения рабочей силы в России после прекращения войны на порядок меньше. После вторжения в Украину штатная численность военнос-лужащих в российской армии увеличилась на 486 тысяч человек50. За это же время чис-ленность занятых на предприятиях ОПК выросла с 2 миллионов до 3,8 миллионов человек. Получается, что максимальное высвобождение рабочей силы в случае возврата к довоенным уровням может составить 2,2–2,3 миллиона человек. К этому можно доба-вить часть из 500 тысяч человек, эмигрировавших из России из опасений быть мобили-зованными и, возможно, готовых вернуться домой, когда такая угроза исчезнет. Таким образом, верхним пределом числа высвободившихся рабочих рук является 2,5 миллио-на человек, что эквивалентно 3,5% совокупной рабочей силы страны.
Вместе с тем не стоит ожидать существенного ослабления напряжения на рынке труда. С одной стороны, армия может захотеть оставить себе какое-то количество военнослужащих, прошедших через военные действия. С другой — падение загрузки компаний в ВПК приведет к падению зарплат, что сделает продолжение работы малопривле-кательным для людей предпенсионного или пенсионного возраста. Кроме того, не все демобилизованные из армии будут готовы или способны вернуться к нормальной работе в гражданском секторе, и государству нужно будет решать проблему их социальной адаптации и бороться со всплеском преступности. Если к этому добавить усиление антииммигрантских настроений в Кремле и в обществе, что будет выливаться во введе-ние ограничений на трудовую миграцию и на адаптацию мигрантов, то сохранение после войны напряженной ситуации на рынке труда представляется вполне вероятным сценарием.
3.3 Макроэкономический коридор
Очень часто прогнозы для российской экономики строятся на различных сценариях и внешних условиях макроэкономической политики (цены на нефть, бюджетный дефицит, курс рубля). С нашей точки зрения, такой подход, будучи абсолютно оправданным на коротком горизонте, один-два года, малоэффективен на долгосрочном горизонте.
Во-первых, никто не может всерьёз успешно прогнозировать внешние факторы, конъюнктуру мировой экономики. Во-вторых, любое правительство может достаточно оперативно принимать решения в области макроэкономики, реагируя на ухудшение ситуации, а бизнес быстро адаптируется к изменениям на микроуровне, что сглаживает итоговую траекторию. В-третьих, и это, пожалуй, самое главное, события последних лет, начиная с возвращения Путина в Кремль в 2012 г., демонстрируют, что российские власти живут в устоявшейся макроэкономической парадигме, которая предполагает консервативный подход к использованию инструментов макроэкономической политики, и которая полностью поддерживается Путиным. Опорными конструкциями такой политики являются минимальное использование бюджетного дефицита, как стимулирующего инструмента, накопление фискальных резервов в период высоких цен на нефть и плавающий курс рубля, предполагающий отказ Банка России от проведения валютных интервенций.
В течение 22 лет правления Путина, предшествующих войне, российское прави-тельство проводило крайне консервативную бюджетную политику. Российский бюджет был устойчиво профицитным в среднем на 0,9% ВВП за 2000–2022 гг. С начала 2000 г. до конца 2021 г. российский госдолг сократился со 111,8% до 15,5% ВВП.
«Бюджетное правило», предполагающее аккумулирование сверхдоходов бюд-жета при высоких ценах на нефть, было введено в 2004 г., и сохраняется до сих пор, хотя с тех пор цена отсечения выросла с $20 до $60/баррель, а вторая часть бюджетного правила, требующая автоматического перевода денег из резервных фондов в бюджет в случае падения цен на нефть, отменялась правительством каждый раз, когда этот ме-ханизм должен был начать работать. В рамках бюджета-2026 Минфин анонсировал сни-жение цены отсечения на пять лет вперёд, что говорит о желании властей восстано-вить механизм пополнения фискального резерва.
Банк России отказался от проведения валютных интервенций весной 2015 г. после того, как за предыдущие два года потратил $180 миллиардов в попытке сдержать девальвацию рубля, согласившись в итоге с её неизбежностью. С тех пор денежные власти не проводили операций по покупке/продаже иностранной валюты с целью воздействия на курс рубля. Впрочем, используя временами механизм валютных свопов, предоставление банкам иностранной валюты в долг на короткие промежутки времени, когда пред-ложение на валютном рынке резко отставало от спроса. Такая политика сформировала «финансовую крепость Путина» наличие которой оказалось одним из ключевых факторов устойчивости российской экономики и бюджета в течение первых полутора лет войны в Украине.
Рассматривая выбранный нами временной горизонт, мы исходим из того, что устоявшиеся при Путине принципы макроэкономической политики сохранятся на всём его протяжении, что оставляет очень узкий выбор в части бюджетной политики. Консервативная позиция Минфина предполагает отсутствие дефицита федерально-го бюджета или его небольшой профицит, что потребует постоянно действующей фи-скальной консолидации — повышения уровня налогового давления и сокращения расходов в реальном выражении. «Мирный дивиденд», сокращение военных расходов после окончания войны, лишь в незначительной части, по мнению Минфина, должен быть ис-пользован для финансирования невоенных расходов. Сторонники более мягкого подхода, не отказываясь от повышения налогов, хотели бы использовать «мирный дивиденд» и бюджетный дефицит в пределах 2% ВВП для финансирования социальных расходов и программ, направленных на развитие экономики.
С точки зрения влияния на решения в части экономической политики (за пределами бюджетных расходов), мы не видим существенной разницы между изложенными вариантами бюджетной политики, так же как мы не видим проблем для Минфина обеспечить финансирование дефицита бюджета за счёт внутренних заимствований — внутренних сбережений в экономике для это более чем достаточно.
3.4 Контуры перестройки
Окончание войны в Украине поставит перед Кремлем вопрос, что делать с разросшейся армией и резко увеличившимися военными расходами, которые в консолидированном бюджете 2025–2026 гг. начали вытеснять расходы на образование и здравоохранение, и, если их сократить, сколько бюджетных средств можно будет направить на невоенные программы. Если принять, что путинское правительство не откажется от устоявшейся макроэкономической парадигмы, то границы возможного определить остаточно легко.
С одной стороны, можно оставить всё как есть, не сокращать численность армии и не снижать объёмы военного производства. Даже в этом случае военные расходы бюджета немного сократятся от текущего уровня в силу возврата выплат военным, к уровню зарплат вне зоны боевых действий, прекращения выплат раненым и семьям погибших, снижения затрат на логистику, сворачивания полевой медицины и прочих тыловых служб. Инфляционный фон при этом будет оставаться повышенным, гражданский сек-тор экономики — в депрессивном состоянии, а бюджет сводиться с дефицитом в 1–2% ВВП, финансирование которого, впрочем, не будет являться проблемой. Более того, по-вышенная инфляция будет сокращать накопленный госдолг в номинальном выражении, что будет приукрашивать показатели состояния экономики.
С другой стороны, можно дать команду «полный назад!», снизить численный со-став армии и расходы на национальную оборону до довоенного уровня. Последствия тоже не сложно предугадать: единовременное сокращение промышленного произ-водства, снижение ВВП в течение 4–6 кварталов в пределах 2,5% и доходов населения в пределах 3–5%, а также временный рост безработицы до довоенных 5%. Из плюсов этого сценария — у правительства может проявиться резерв внутри бюджета для фи-нансирования социальных программ и инфраструктурных проектов. Экономика получит небольшой импульс для ускорения за счёт того, что невоенный сектор получит высво-бодившиеся трудовые и финансовые ресурсы, но их будет недостаточно для реализа-ции крупных инвестиций, а доступ к передовым технологиям будет оставаться крайне ограниченным.
В любом случае, не стоит преувеличивать масштабы потенциального влияния со-кращения военного заказа на экономику, как фактора обуславливающего падение ВВП. Расходы российского бюджета по статье «Национальная оборона» выросли с 3% ВВП в довоенные годы до 6,1% ВВП по закону о бюджете на 2025 г., при этом около 40% от этого прироста (1,25%–1,3% ВВП) это расходы на выплаты военнослужащим и членам их семей. Таким образом, полное обнуление прироста гособоронзаказа сверх довоенных уровней может привести к потере 1,6–1,8% ВВП на горизонте полутора-двух лет. По окончании войны Минфину придётся осуществить какие-то разовые выплаты увольняющимся, выплаты по ранению и смерти имеют запаздывающий характер и тоже будут продолжаться некоторое время, а инвалиды войны и военные пенсионеры будут получать пенсии на регулярной основе. В качестве рабочей гипотезы можно принять, что на эти цели в первые два года после войны будет направляться до половины тех денег, что идет сегодня на связанные с войной выплаты военнослужащим и членам их семей (0,6–0,7% ВВП), и, таким образом, сокращение частного спроса будет ограничено такой же величиной.
Таким образом, можно говорить о сокращении спроса максимум на 2–2,5% ВВП, которые будут размазаны на два года. Эта ситуация имеет мало шансов перерасти в полномасштабную рецессию, ведь окончание войны запустит и процессы, направлен-ные в противоположную сторону. Бюджет использует часть высвободившихся средств на завершение некоторых из отложенных во время войны инвестиционных проектов; ставка ЦБ снизится, что простимулирует потребительский спрос и ипотечный рынок; для бизнеса сократятся связанные с войной риски и увеличится горизонт планирования; возможно некоторое ослабление санкционного давления. Все эти факторы, скорее все-го уравновесят сокращение «военного» спроса.
Наиболее вероятным представляется промежуточный сценарий, в рамках которого предприятия ВПК вернутся от работы в две–три смены к работе в штатном режиме; насильственно мобилизованных, и тех, кто не захочет продлить контракт за меньшую зарплату, демобилизуют, а готовых остаться на других условиях оставят в рядах воо-руженных сил. Еще в сентябре прошлого года первый вице-премьер Денис Мантуров заявил: «…госпрограмма вооружения после СВО будет точно предусматривать восполнение резервов техники, что займет в плановом порядке в общей сложности не менее трех-четырех лет». Плавное сокращение военных расходов позволит вернуться к сбалансированному бюджету если не в первый, то на второй-третий год после окончания войны, и приведет к стагнации или сокращению ВВП в пределах 1% в год в течение пер-вых двух лет после окончания войны.
Мы не видим оснований рассчитывать на послевоенный экономический бум, хоть сколько-нибудь сопоставимый с тем, что наблюдался в США после окончания Второй мировой войны. Составными частями американского бума были отложенный потребительский спрос, а также наличие большого количества свободной рабочей силы и сво-бодных мощностей невоенного назначения, которые были законсервированы на время войны. Единственным аналогичным фактором потенциального мини-бума в России является появление свободной рабочей силы во втором сценарии. Безусловно, можно говорить об отложенном спросе на качественные автомобили, бытовую технику, мебель, заграничные поездки и т. д., но удовлетворяться этот спрос будет преимущественно за счет импорта, а значит не может стимулировать рост экономики.
4. Послевоенные риски
Теперь нам предстоит рассмотреть некоторые последствия войны, находящиеся сегодня вне фокуса общественного внимания, а также те факторы влияния на российскую экономику, которые зависят от действий режима и российской элиты в целом.
4.1 Деградация экономических институтов
К 2010-м годам российская экономика достигла относительно высокого (как минимум, в сравнении с предшествующим периодом) качества управления текущими процессами как на микро-, так и макроуровне.
Российский бизнес более 20 лет развивался в высококонкурентной среде, стимулирующей жесткий естественный отбор собственников и менеджмента компаний. Люди, в чьих руках оказалось управление бизнес-процессами, выросли в относительной бедности позднего СССР и прошли школу жесткой, часто силовой конкурентной борьбы 1990–2000-х. В некотором смысле в них можно увидеть аналогию с баронами-разбойниками периода экономического взлета США конца XIX — начала ХХ века. Обусловленные подобным генезисом специфические личностные качества и мотивация российской бизнес-элиты позволили многим российским бизнесам существенно нарастить свою эффективность.
В «нулевые» годы выросло качество государственных экономических институтов. Частично это было обусловлено тем, что в первые годы своего правления Путин боялся вмешиваться в экономические вопросы, отдав их на откуп премьер-министру Михаилу Касьянову, частично случайным человеческим фактором: в окружении Путина по мэ-рии Санкт-Петербурга изначально было много экономистов с либеральными взгляда-ми. Российским экономическим чиновникам пришлось лично пройти через несколько острых кризисов, о которых их западные коллеги могли лишь читать в учебниках. И если в 1990-е находившееся под давлением общественного мнения и сил, противостоящих рыночным реформам российское правительство часто не было готово следовать ре-комендациям МВФ о бюджетной дисциплине и необходимости соблюдения монетар-ных ограничений, то сегодня членам российского правительства в пору читать своим западным коллегам лекции о необходимости соблюдения тех правил, важность кото-рых в России недавно выучили на собственном опыте, а на Западе изрядно подзабыли за долгие десятилетия благополучия.
Позитивная динамика сначала была подорвана глобальным кризисом 2007/2009 гг., выход из которого для России был болезненным и растянулся на три года. А прак-тически сразу после выхода экономики на докризисный уровень режим Путина начал крупномасштабную конфронтацию с Западом, триггером которой стала аннексия Крыма и которая заметно обострилась после вторжения российской армии в Украину в феврале 2022 г.
Вопреки многим предсказаниям, российская экономика не обрушилась, как это случилось в конце 80-х в Советском Союзе, и главная заслуга в этом принадлежит российской экономической управленческой элите, которая до настоящего времени не отказалась от базового принципа нахождения равновесия в рыночной экономике: свободного ценообразования. Многочисленные политически обусловленные решения — попытка реализовать масштабное импортозамещение за счет бюджетных средств, окончательная централизация бюджетного процесса, практически полное огосударствление банковской системы, ограничение режима конвертируемости рубля, национализация крупных активов по сомнительным правовым основаниям, разрушающая и без того слабую систему защиты прав собственности, — снижают эффективность экономики, но не разрушают ее несущие конструкции. Усиление влияния поли-тических факторов на качество экономических решений неизбежно ведет к снижению качества экономической политики и увеличению числа ошибок. Вектор подобных негативных изменений заметен невооруженным глазом, вопрос в скорости, с которой они будут происходить.
Если в 2000 году более 22% денежных доходов населения формировалось за счет доходов от собственности и предпринимательской деятельности, то в первой половине 2025 г. их доля упала до 15,8%59, несмотря на то, что за эти годы экономика сильно выросла, а в последние месяцы резко выросли доходы по банковским вкладам, без которых указанный тренд проявился бы гораздо сильнее. Столь радикальное изменение структуры доходов отражает мотивацию к предпринимательской деятельности, которая становится все менее доходной и более опасной. Предприниматели оказываются в тюрьмах, теряют свои бизнесы в результате рэкета со стороны чиновников и силовиков, эмигрируют — все это подтачивает потенциал развития экономики.
За последние 15 лет уровень соблюдения бизнесом различного рода технических норм и регуляций заметно возрос. С одной стороны, данный факт имеет позитивное влияние. С другой — государственные органы перешли от политики дерегулирования образца 2000-х к ужесточению разного рода норм и требований к качеству, часто игнорирующих экономическую целесообразность. Расширение сферы нормативного регулирования и высокий уровень правоприменения предъявляет гораздо большие требования к качеству законодательства. В условиях полного подчинения законодательной власти исполнительной возможности получения обратной связи в законотворческой деятельности и предотвращения дорогостоящих ошибок практически исчезли. Близкий к российскому правительству человек однажды сказал одному из авторов: «В 1990-е нашей проблема состояла в том, что законы не исполнялись, сегодня — в том, что они исполняются».
Доминирующая в политическом пространстве традиционалистская и милитаристская риторика, а также возрастающая роль силовиков резко контрастирует с либе-ральными экономическими рецептами и все чаще противопоставляет членов экономического блока правительств основной массе бюрократии. Наиболее наглядно это проявляется в вопросах регулирования и ограничения миграции, где силовики под надуманным предлогом более высокого уровня преступности среди мигрантов требуют ограничить их приток, и позицией экономических министров, пытающихся объяснить, что российской экономике нужна дополнительная рабочая сила. Сохранение рычагов управления экономикой в руках либеральных экономистов держится исключительно на их личной поддержке президентом. При сохраняющейся динамике политической системы замена либералов на сторонников иных рецептов управления экономикой может произойти в любой момент.
Унаследованные от экономических и политических реформ 1990-х — начала 2000-х качество институциональной среды и рыночные экономические практики, с которыми Россия подошла к войне, позволили ее экономике выдержать рост военных расходов и санкции. Зеркальным образом снижение качества управления в будущем предопределяется политическими процессами, происходящими сегодня. Процесс деградации экономических институтов может развиваться быстрее или медленнее. Может случиться, что его основное влияние на состояние экономики проявится за пределами 2035 года. Однако этот процесс может и внезапно ускориться. Это одна из главных неопределенностей будущего российской экономики, масштабы потенциального воздействия которой невозможно оценить.
4.2 Экономическое послевкусие войны
Война много изменила в российской экономике, заставив ее нести неоправданные до-полнительные расходы. Часть из них, связанная с транспортной логистикой или международными расчетами, будет постепенно сокращаться, а другие могут остаться навсегда. В первую очередь, речь идет об уже ярко проявившихся издержках, вызванных увеличением требований к безопасности.
В современном мире расходы на предотвращение рисков часто многократно пре-вышают реальный ущерб, когда-либо нанесенный реализацией таких рисков. По данным Счетной палаты США, прямой ущерб от теракта 11 сентября оценивается в 83 млрд. долларов. При этом расходы бюджета США на контртеррористическую и прочую внутреннюю безопасность с 2001 по 2022 годы достигли 1,1 трлн. долларов.61 В 2011 году в пе-риод резкого увеличения активности сомалийских пиратов в Аденском заливе прямой ущерб от пиратства составил не более 300 млн. долларов, однако вызванные им затраты на частную охрану, оборудование безопасности, страховку, изменение маршрутов и т. д. обошлись судовладельцам приблизительно в 5,3 млрд. долларов.
Если включить в расходы на предотвращение террористических рисков те миллиарды человеко-часов, которое пассажиры вынуждены экономически бесполезно терять на прохождение обеспечивающих безопасность процедур в аэропортах, то экономические издержки на предотвращение ущерба от терроризма окажутся еще больше.
Подобные сравнения всегда страдают от сложности оценки стоимости человеческой жизни в деньгах и связанных с этим этических проблем, однако это не означает, что на них не нужно обращать внимание.
Опыт войны, в рамках которой противник осуществлял многочисленные удары по российской инфраструктуре далеко от линии фронта, неизбежно вызовет дополни-тельные издержки на обеспечение безопасности, которые лягут бременем на экономику в мирное время. Уже сегодня антидроновой защитой оснащаются не только промышленные и логистические объекты, но даже детские сады. Установка защитных сооружений осуществляется в основном за счет бизнеса. Однако это не просто разовые капитальные затраты. На производствах и объектах, которые правительство по любой причине сочтет требующими повышенных мер безопасности, уже появились или вскоре появятся ответственные за подобную безопасность сотрудники, оплата труда которых ляжет на плечи бизнеса на долгие послевоенные годы.
Кибератаки, проводящиеся в военное время с военными целями, заставят обыч-ные гражданские компании нести большие расходы на кибербезопасность, чем это было бы разумно исходя из чисто коммерческих соображений или чем расходы аналогичных бизнесов в странах, не участвующих в геополитических противостояниях. Инфраструктура, необходимая для подавления интернета и сигналов GPS, строится за счет государства, которое собирает налоги со всей экономике. Тем временем бизнес вынужден строить альтернативные каналы коммуникации с клиентами в ситуации работающего и не работающего мобильного интернета. Альтернативные системы — это не только дополнительные издержки; это всегда потеря качества для клиентов и эффек-тивности бизнеса. Ярким примером этого стала недавняя ситуация, когда привыкшие искать друг друга через мобильные приложения таксисты и их клиенты, вдруг оказались вынуждены возвращаться к давно забытым и гораздо менее эффективным форма-там взаимодействия.
Мобильные телефоны, компьютеры и операционные системы, используемые в государственных органах и крупных компаниях, уже сегодня перепрошиваются и «защищаются» от возможного враждебного воздействия. Это влечет дополнительные издержки (несколько лет назад «защищенный» ФСБ компьютер мог стоить втрое дороже, нежели аналогичный «незащищенный»), а иногда и снижение функциональности. Не стоит сомневаться в том, что использование «защищенных» устройств будет постепенно навя-зываться все более широкому кругу пользователей.
Сегодняшняя война неизбежно увеличила число разного рода проверок и число проверяющих; потери времени проверяемых никто не оценивает и на них никто не обращает внимания. Повышенные требования к секретности распространяются на большее число учреждений и бизнесов.
Во многом аналогичный эффект наблюдался в послевоенном СССР. Многие здания проектировались с расчетом на то, чтобы выдержать разрушительное воздействие оружия массового уничтожения. Это повышало объем необходимого металла и бетона и увеличивало стоимость любых инвестиций. В проекты в обязательном порядке включались бомбоубежища и иные помещения для военных нужд. Любое неиспользуемое помещение увеличивает расходы на строительство и эксплуатацию каждого полезно-го метра.
Конечно, история никогда не повторяется полностью. Российская экономика структурно отличается от советской большей долей сектора услуг. Поэтому значительная часть издержек на безопасность будет выражаться не в дополнительных тоннах бессмысленно использованного железобетона, а в миллиардах человеко-часов, ежегод-но расходуемых на экономически бессмысленные действия, диктуемые бесконечными протоколами безопасности. Масштаб этих издержек зависит от скорости институцио-нальных изменений. Если понимание целесообразности, свойственное выходцам из силовых структур, возобладает над пониманием представителей экономической элиты, издержки такого рода будут нарастать в геометрической прогрессии.
4.3 Экономические и политические коалиции
Представим, что геополитическая ситуация по неизвестным причинам вдруг резко из-менилась. Отношения России с Западом заметно улучшились, а с Китаем — напротив, охладели. Насколько в подобном сценарии реалистична перспектива возврата экономических взаимоотношений с Западом к принципу business as usual? С одной стороны, нельзя утверждать, что подобное развитие событий совершенно невероятно и что для этого потребуются десятилетия. Инвесторы имеют короткую память. Можно вспомнить, что «крымский шок» прошёл к концу 2016 г., когда всем показалось, что Путин успокоился и не строит новых агрессивных планов. Если Кремль и Вашингтон/Брюссель пойдут на снижение напряженности во взаимных отношениях, то очень скоро, пусть и не в тех масштабах, как в 2000-е, появятся западные компании, готовые смотреть на Россию как на место потенциального приложения капитала.
С другой стороны, помимо рисков геополитического свойства, потенциальных ин-весторов будет интересовать проблема защиты прав собственности. За три с половиной года войны в России сформировался узкий слой «экономических стервятников», убеждающих Кремль в необходимости радикального перераспределения активов. Список крупных компаний, владельцы которых потеряли свой бизнес по инициативе властей, пополняется каждую неделю; о масштабах аналогичных процессов в российских регио-нах можно только догадываться.
Нормализация политических отношений с Западом и попытки вновь заинтересовать западный бизнес экономическим сотрудничеством будут сопровождаться резким ростом числа судебных исков к российским властям со стороны инвесторов, потерявших свои активы. Рассмотрение таких дел займет годы, и, безотносительно того, станут ли российские власти выплачивать какие-либо компенсации, этот процесс надолго за-даст негативный информационный фон, который будет отталкивать потенциальных искателей «золотого руна» на необъятных российских просторах.
В российском публичном пространстве и в сознании лично Путина доминирующим стало представление о том, что будущий рост экономики России может реализоваться в рамках политики «опоры на собственные силы». Тезис о построении импортонезависимой российской экономики стал лейтмотивом многих выступлений президента. Отсутствие в его окружении людей, готовых объяснить утопичность этой идеи, приводит к тому, что с каждым днем он становится всё более уверенным в правильности выбранного пути.
У этой позиции существует достаточно многочисленное лобби. С одной стороны, это те самые «экономические стервятники», которые по дешевке приобретают активы иностранных компаний. С другой — это российские компании, которые не в состоянии конкурировать даже на внутреннем рынке с иностранными и радостно поддерживают лозунги импортозамещения, понимая, что на пути конкурентов будут возведены разнообразные барьеры. Сюда относятся, в первую очередь, производители программного обеспечения, которые к тому же получают мощную законодательную и бюджетную поддержку со стороны государства. Косвенными лоббистами такой политики выступают представители ОПК, для которых окончание войны создаст огромные организационные и финансовые проблемы.
Найти в Кремле и его окрестностях противников политики «опоры на собственные силы», т. е. сторонников политики открытых дверей для западных инвестиций, будет трудно даже в случае снижения политической напряженности. Такие «смельчаки» должны прямо оппонировать Путину и его риторике «вечного противостояния». Поэтому даже в случае неожиданно резкого потепления политических отношений с Западом и готовности западного бизнеса вернуться к сотрудничеству при Путине любые инвестиции из стран Запада в Россию будут рассматриваться под микроскопом, а деятельность западных компаний будет сталкиваться с разнообразными препонами.
Потенциальные сторонники «экономической оттепели» никак не объединены. Никто не представляет их интересы ни в российском правительстве, ни в публичном пространстве. Совокупность перечисленных обстоятельств позволяет утверждать, что даже в случае резких геополитических изменений доминирующие в России идеи и сложившиеся коалиции экономических и политических игроков будут затруднять обратный разворот с Востока на Запад, что объективно будет усиливать технологическое отставание и застойные явления в российской экономике.
Заключение
Мы не ставили перед собой задачу описать все значимые для российской экономики факторы или сделать точные количественные прогнозы в отношении ее будущего. Мы стремились уделить внимание тем тенденциям, которые, на наш взгляд, недооценены или, напротив, переоценены в общественной и профессиональной дискуссии по поводу перспектив развития российской экономики. Поэтому мы сосредоточились на наиболее вероятных, инерционных сценариях развития событий при исключении плохо прогнозируемых и просчитываемых вариантов.
Если беспристрастно рассматривать сложившиеся тренды в экономике России, не ставя в центр внимания трансформацию, вызванную войной, то можно обнаружить, что последние три с половиной года выглядят скорее как продолжение трендов, прослеживавшихся с 2012 года, нежели как драматический перелом, приведший к большим изменениям. Да, колоссальный бюджетный стимул, вброс большого объема средств в экономику, профинансированного за счет накопленных резервов и девальвации рубля, спровоцировал ускорение экономики 2023–2024 годов64. Возвращение к сдержанной бюджетной политике перечеркнуло перспективы продолжения такого роста. Однако большинство значимых экономических процессов, вроде сокращения западных инвестиций, «поворота на Восток» или «национализации элит», сформировались задолго до 2022 года, а война их лишь ускорила.
Курс на конфронтацию с Западом, апология «импортозамещения», защита «рус-ского мира» и многие другие подобные идеологемы сформировали «новую Россию», привели ее к войне, но движение в этом направлении началось не 24 февраля 2022 года, и уж тем более нельзя говорить о том, что сегодня курс движения страны изменился в обратную сторону. «Новая Россия» характеризуется доминированием политических целей над экономическими и опирается на готовность значительной части населения принимать это как должное. Встав на этот курс и убедившись, что стагнация и медлен-ное снижение жизненного уровня не вызывают социального и политического протеста, Кремль сменил приоритеты своей политики с экономического развития на консервацию сложившейся ситуации и обеспечения ей максимального запаса прочности. Война и введенные санкции сначала создали ощущение краха построенной модели жизни, на смену которому пришло ощущение заметного улучшения ситуации. Но сейчас, когда «пыль осела», появляется все больше оснований считать, что временными были трансформационный спад и последовавший за ним кейнсианский рост, а не стагнация, к которой российская экономика вернулась в 2025 году и в которой имеет все шансы пребывать следующие годы.
Мы не утверждаем, что «нелинейное» движение России в предстоящие годы невозможно (ситуация в любой момент может драматически измениться вследствие неожиданных и, возможно, случайных событий), однако обсуждение таких перспектив по своей предсказательной силе, как правило, мало отличается от гадания на кофейной гуще. Между тем при экстраполяции текущих тенденций и игнорировании возможных «черных лебедей» даже на десятилетнем горизонте очень сложно увидеть предпосылки как для катастрофического ухудшения ситуации в российской экономике, так и для её заметного роста — зато отчетливо просматривается довольно узкий коридор с множеством препятствий, предохраняющих экономику от выхода за его пределы.
Особо следует отметить, что хотя такое «неразвитие» не входит в противоречие с ценностями архаического и индоктринированного населения — оно представляется крайне опасным в современной ситуации. Мы видим, что разворот от Запада к Востоку практически полностью перекрыл приток в Россию прямых иностранных инвестиций и остановил трансферт технологий, т. к. стратегией Китая в отношении всех его партнеров является вовлечение новых стран с свои сбытовые, но не технологические, цепоч-ки (во всех регионах мира КНР не инвестирует никуда, кроме добычи полезных ископаемых и строительства инфраструктурных объектов). На фоне быстрого развертывания как в США, так и в Китае нового витка технологической революции вероятность того, что Россия выпадет из общемировых трендов, представляется крайне высокой. Если это действительно случится, застой может перерасти в катастрофическое отставание — во многом схожее с тем, которое случилось с Советским Союзом в 1980-е годы и ко-торое было отчасти преодолено (а точнее, лишь смягчено) разрушением плановой эко-номики и робкой интеграцией России в западные производственные цепочки. Подобная траектория должна считаться вполне реальным риском в условиях сохраняющегося агрессивного противопоставления России Западу.
Основной (если не единственной) угрозой для устойчивости экономической базы режима Путина является он сам. Сложно предугадать, сколь быстро и масштабно будет реализовываться данный риск, однако не стоит недооценивать скорость, с которой в условиях приоритета политики над экономикой ошибочные решения могут разрушать экономическое благосостояние. Влияние на ситуацию любых других факторов, кроме внесистемных «черных лебедей», весьма ограниченно — в частности, если говорить про политику стран Запада, то значимые воздействия на российскую экономику практически невозможны в рамках реализуемой санкционной стратегии (их, вероятно, можно достичь установлением военно-морской блокады и другими схожими мерами, а также отказавшись от санкций в отношении российского частного капитала и перейдя к стимулированию его оттока, но и то, и другое не выглядит сегодня вероятным).
Мы старались максимально реалистично и безэмоционально оценить возмож-ности и перспективы российской экономики. Любую стратегию действий в отношении России разумно строить исходя из предположения о том, что на обозримом временном горизонте у режима Путина отсутствуют серьезные экономические ограничения для продолжения агрессивной внешней политики, включая продолжение войны текущего масштаба. Они могут возникнуть, но по причинам, на которые очень сложно повлиять извне. В то же время легкость, с которой Россия адаптировалась к санкциям, и относи-тельно успешная экономическая динамика последних двух лет не является основой для долгосрочного экономического роста и технологической модернизации.
За последние годы российская экономика действительно снизила свою зависимость от тех рисков, которые большинство аналитиков привыкло считать ключевыми, однако в то же время увеличила риски другого характера. Что более важно, за сниже-ние некоторых рисков было заплачено непропорционально большим снижением перспектив долгосрочного развития.
В нашем анализе мы не рассматривали весьма вероятный, по мнению некоторых экспертов, сценарий стремительного технологического рывка, к которому, возможно, мировая экономика вплотную приблизилась. Мы не являемся экспертами в этих вопросах, и наши представления о происходящем могут быть неполными или искаженны-ми. Но не замечать происходящего и не обращать внимания на новые явления нельзя. Направления возможных прорывов — биотехнологии, искусственный интеллект, роботизация — не являются секретом. Именно в них разворачивается соперничество США и Китая, которое является продолжением их геополитического соперничества.
Невозможно предугадать, какие конкретные инновации когда и как сильно изменят мировой экономический уклад. Но, если быстрые технологические прорывы начнут реализовываться в ходе нашего прогнозного периода, у «новой России» будут очень высокие шансы, многократно более высокие, чем 10–15-20 лет назад, остаться на обочине будущей трансформации. По уровню технологического развития сегодняшняя Россия не может претендовать на то, чтобы быть в числе лидеров и драйверов будущих перемен. А то место, которое Россия себе выбрала в современном мире, те ценности, кото-рые она проповедует, те принципы общения с другими странами, которые она активно реализует в отношениях с соседями, могут сделать для нее невозможным использование плодов мировой технологической перестройки, лишат ее места в выстраивающих-ся новых цепочках создания добавленной стоимости. До войны Россия, пусть и ограниченно, могла использовать плоды глобального технического прогресса. Сегодня, войдя в конфронтацию с Западом, она ограничила свои возможности получения передовых технологий одной-единственной «китайской» дверью, притом что ключ от этой двери находится в руках Пекина.
Глобальный технооптимистический сценарий в сочетании с «ледниковым перио-дом» в политических отношениях России с Западом могут превратить застой экономи-ки, избежать которого во время правления Путина у России практически нет шансов, в «новую нормальность». На долгие годы вперед.