«Последнее слово» Михаила Афанасьева

Читает Дмитрий Муратов

Подписаться на «Последнее слово»
Поддержать «Последнее слово»

В эфире программа «Последнее слово», меня зовут Николай Кретов. И сегодня мы услышим отрывок из последнего слова Михаила Афанасьева.

Михаил Афанасьев — журналист, главный редактор издания «Новый Фокус». Весной 2022 года он опубликовал материал о 11 бойцах ОМОНа из Хакасии, отказавшихся ехать на войну в Украину.
В апреле того же года его задержали по статье о распространении заведомо ложной информации о действиях российской армии.

7 ноября 2023 года в Абаканском городском суде Михаил Афанасьев произнёс последнее слово. Отрывок из него читает лауреат Нобелевской премии мира Дмитрий Муратов.

Последнее слово (отрывок)

А общество и выразитель его интересов — журналистика — не могут позволить себе привилегию смены интересов в угоду веяниям времени. Общество либо стремится к справедливости и искоренению общих болячек, либо не живёт вовсе. При любых катаклизмах люди помогают друг другу, что и делает нас людьми. Иначе не бывает, иначе происходит, как говорил Чехов, «паралич души». У общества есть только ценности, и они неизменны веками. Небезразличие, взаимовыручка, милосердие и любовь к ближнему. Власть может менять интересы, а общество свои ценности — никогда.

Журналистика — страж общества. Она реагирует на боль каждого человека и язвы на теле всего общества. Изучает причины заболевания и предлагает средства лечения. У власти всегда будут случаться политические кризисы, обостряться международная обстановка и происходить экономические конфликты. И всегда власть будет бороться за свои интересы, статус-кво в подвластных сферах. В том её суть. А журналистика не может изменить ценностям своего ремесла. Как бы ни было тяжело, всегда должны быть те, хотя бы один, кто постоянно будет напоминать власти, что кроме её интересов есть ещё в государстве человек.

Он живой, он хочет жить, любить, растить детей, принадлежать к общей, близкой ему благородной идее и оставить о себе добрую память. Всегда должны быть те, кто вступится словом за полицейского и расскажет о проблемах в ведомстве. Тот, кто расскажет о бедах врачей. Тот, кто поведает о произвольном увольнении простого рабочего, чтобы уважение к человеку труда превратилось в норму. Человек не виноват в том, что он хочет жить, а не умирать по глупости и халатности своего начальника. А журналист — в том, что стремится помочь этому человеку, как и велит профессиональный долг. Как вопрошают строки великого Николая Некрасова: «К народу возбуждать вниманье сильных мира — чему достойнее служить могла бы лира?».

В борьбе журналистским словом за человека априори не может быть никакой крамолы. Ведь под формой полицейского, под белым халатом врача или под спецовкой рабочего — тот же человек, и он хочет жить и не быть безразличным к происходящему в своей жизни. А все вместе мы хотим жить в справедливом и безопасном обществе. Но никто за нас не сделает его таковым.

Журналист стоит на страже интересов общества. Как полицейский не имеет права отвернуться от преступления, так и журналист не может отвести глаза от несправедливости только потому, что интересы одного алкоголизированного бездаря внезапно совпали с геополитическим кризисом власти, а пострадать могли невиновные люди. Журналист не может уклониться от запутанной темы только потому, что ее могут иначе истолковать.

Журналистика изменяет природе своего ремесла, когда уклоняется от исследования несправедливости. А главное — её причин. «Когда узнаем причину, — писал в статье «Война и прогресс науки» великий исследователь человечности Владимир Иванович Вернадский, — то можем легко решить проблему, и тогда человечество развивается в правильном направлении». Легендарный советский журналист Анатолий Аграновский учил, что основная функция журналистики — это поиск ответа на вопрос: «В чём корни наших проблем».

Без желания докопаться до правды, без намерения излечить общество от выявленной болячки журналистика теряет смысл. А главное — без стремления подставить плечо ближнему исчезает сам образ человечности.

Салтыков-Щедрин в 80-х годах XIX века очень актуально размышлял на эту тему: «Почему я, видя человека беспомощным, не имею права подать ему руку помощи? Почему, имея возможность сообщить человеку полезный совет, обязываюсь вместо того осквернять его мозги благонамеренными благоглупостями? Ведь, наконец, в самой природе человеческой есть стремление симпатизировать своему ближнему и желать поднять его духовный уровень до своего духовного уровня! Почему я должен отказать себе в удовлетворении этого естественного требования? Почему, в случае неотказа, я обязан иметь по сему предмету объяснение с становым приставом?». «За рубежом», 1881 год.

Несомненно, любой журналист заинтересован в том, чтобы найти громкую негативную историю произвола чиновников против человека или, скажем, хищения казённых средств. В этом смысл журналистики и требования читательского интереса. Но разве можно встретить более благородную картину, чем доктор, заинтересованный в поиске болезней и избавления от них организма? Справедливо ли обвинять, скажем, обувного мастера, стремящегося качественно чинить ботинки, чтобы прослыть хорошим специалистом? А можно ли упрекнуть в нечестности полицейского за то, что он прикладывает все усилия, чтобы раскрыть громкое преступление? Но исключительно в моём случае стремление делать нечто полезное на общее благо, сама идея слова на службе общества названа аж мотивом совершения тяжкого преступления, цитирую: «В стремлении привлечь повышенное внимание к своей личности и осуществляемой им журналистской деятельности».

Великий композитор, поэт и певец Александр Вертинский считал самым трудным привлечение внимания к себе и своему творчеству, а актеры МХТ имени Чехова отказывались выходить на сцену, если их фамилии отсутствовали в афише спектакля. Моя тогда ещё совсем маленькая дочь София, занимаясь танцами, не хотела выступать, если я не смотрел в зале. А сын Иван просил, чтобы бабушка отправляла мне его фото, когда он брал новый рекорд количества кругов на пробежке.

Рембрандт пририсовал себя на картине «Христос во время шторма на море Галилейском», художник Николай Ге висел на кресте, стараясь понять, о чём думал Иисус, а Лев Толстой смотрел и говорил: «Так и было». Желание поделиться с миром своими успехами и талантами — в самой природе человеческой. И только мне, только потому что я — личность и осуществляю журналистскую деятельность, — запрещено привлекать к себе внимание, ибо исключительно для меня это мотив тяжкого преступления.

Европейский суд по правам человека, до середины 2022 года (в соответствии со статьей 15 Конституции России) толковавший профессиональные законы и стандарты журналистики, ясно определял, что она несёт в государстве функцию — дословно — «сторожевой собаки общества» и «стража общества». Точно так же, как полицейский — «страж закона», прокурор блюдёт его точное исполнение, а суд — хранитель права. Но моя профессия абсолютно беззащитна, когда орудием против неё используется безусловность юридического факта. Журналистика, заведомо слабая, безусловно, окажется повержена строгими юридическими требованиями. Но исследование журналистом болячки на теле общества, даже если он в чём-то ошибается, никак не может быть мотивом тяжкого преступления, а привлечение внимания к проблеме словом в статье — злодеянием против ни много ни мало общественной безопасности.

Никак не может быть в интересах общества игнорирование причин массового отказа бойцов полицейского спецназа своей республики служить в силовом ведомстве. Ведь полицейские охраняют правопорядок в регионе, а людям завтра отводить детей в детсады и отправлять в школы.

В законном и вполне объяснимом интересе общества априори не может быть крамолы. И тут я вновь обращусь к одному из своих моральных авторитетов — писателю Виктору Гюго: «Изучать уродливые черты и болезни общества, указывать на них для того, чтобы излечить, — это не та работа, где можно выбирать… Когда речь идет о том, чтобы исследовать рану, пропасть или общество, то с каких это пор стремление проникнуть вглубь, добраться до дна считается предосудительным? Мы всегда считали это проявлением мужества, во всяком случае, делом полезным и достойным сочувственного внимания». «Отверженные», глава «Арго».

Журналистика априори не может быть виновата в том, что она исследует болячки общества и причиняет неудобства власти, подвигая решать проблемы. Полицейского не отправляют в тюрьму только за то, что он выявил хищение бюджетных средств чиновниками — и это бросило тень на государственную власть в целом. Врача не сажают за решётку за то, что он обнаружил у человека опухоль — и это испортило статистику Минздрава. Пожарный не может сидеть в заключении только за то, что увидел клубы дыма на горизонте и ударил в набат. Журналист не может нести ответственность за то, что он разглядел скрываемую чиновниками язву на теле общества. Преступность не может побеждать полицию, болезнь не должна изгонять врача, а проблема в обществе не может одолеть журналистику. Общество не может жить и развиваться, будучи лишённым права знать о своих язвах и болячках. Без права исследовать их, обсуждать и всем вместе искать лекарства.

«Вопрос самый жгучий именно тогда и утрачивает значительную часть своей жгучести, — пишет Салтыков-Щедрин, — когда он подвергнут открытому исследованию (допустим, даже самому страстному)». «Письмо 11-е», 1882 год.

Живое всегда будет бороться за живое и стремиться залечивать раны на своем теле. Дерево выбрасывает смолу на поврежденный участок не для того, чтобы скрыть уязвимость, а для того, чтобы защитить организм от развития болезни.

С 2020 года я активно освещаю внутренние проблемы полицейского спецназа в Хакасии и утверждаю, что среди бойцов нет ни предателей, ни трусов. Достоинство личности, образованность и верность долгу полицейского молодых спецназовцев сталкивается с деградацией, высокомерием и пренебрежением к подчиненным. Особенно к тем, кто указывает на ошибки командиров и требует не диктатуры самодурства, а исключительно дисциплины и уважения. Бойцы прекрасно знают, что такое приказ, но не желают отношения к себе словно к бессловесным баранам, личным оловянным солдатикам. Спецназовцы — живые люди, они имели полное право выразить свои тревоги и беспокойства в боевом мероприятии, где всем предстояло рисковать жизнями.

Росгвардейцы просили услышать их, обратить внимание на общие проблемы хакасского ОМОНа и избавить уже от, как выразился командир сводного отряда республиканской Росгвардии Алексей Корниенко, «грешка» Александра Ломаченкова. Никто не хочет умереть в бою из-за частого впадения в «грех» командира. Никто из близких отказников в страшном сне не захотел бы увидеть, что их отцы, сыновья, мужья погибли из-за чьей-то «греховности», безответственности.

В итоге полицейские были вынуждены искать справедливости в журналистском слове и публично привлекать внимание к застарелой проблеме хакасского ОМОНа.

И единственным мотивом моей публикации было стремление заступиться словом за рядовых бойцов, привлечь внимание к несправедливости и разрушительным проблемам в отряде, в полной мере проявившимся в критической ситуации.

В этом нет злого умысла, это нормально для общества, желающего знать причину отказа каждого третьего бойца спецназа полиции их республики от выполнения приказа. И как минимум версию самих рядовых полицейских. А в первую очередь в независимом выяснении причин заинтересована сама власть. Именно так исцеляются болячки общества — словом и светом.

«Только разделенное страдание может помочь отыскать выход из тьмы к свету», — пишет в «Письме 14-м» Салтыков-Щедрин в 1882 году.

За 26 лет в журналистике 16 из них меня бьют, судят, держат в тюрьме только за то, что я словом, только журналистским пером заступаюсь за человека, сограждан, и журналистской деятельностью привлекаю внимание к болячкам на теле общества. Я умею, повторюсь, постоять за свою профессию и её ценности борьбы за человека. Потому что наше ремесло не менее важно, чем профессия полицейского, стоящего на страже правопорядка, или судьи, охраняющего право. И функции журналистики в обществе нужно уважать, а не топтать, пользуясь беззащитностью нашего ремесла перед юридическими уловками. За всё время преследования я никого не ударил, не потребовал судить и тем более не добивался отправить своих гонителей в тюрьму. Я всегда просил только об одном: уважать самое благородное ремесло — слово журналиста на службе общества. Ведь ничего, кроме слова, у общества для своей защиты нет.

Преследуя же за слово в защиту ближнего в моих статьях, меня тем самым словно пытаются приучить к тому, что проявление произвола, самодурства, беззакония, равнодушия, а порой и убийственной глупости разного рода чиновников — это не моё дело.

Нет, это именно моё дело.

«Никакое правдивое перо, — пишет всё тот же «наше всегда» Салтыков-Щедрин, — не возьмёт на себя вычеркнуть из наличности то, что хотя бы не в равной степени, но всеми чувствуется как основная и жгучая боль минуты».

Мне есть дело до причин гибели в пожаре троих детей на станции Аскиз, включая неспособность местных спасательных служб пресечь развитие трагедии и уберечь ребятишек от смерти.

Мне есть дело до причин гибели водителя в кабине грузовика в Сорске и последующего несправедливого отношения работодателя к его семье.

Мне есть дело до отцов, потерявших в роддоме жён и детей. Сегодня у них у всех новые семьи, родились малыши. У одних я стал свидетелем венчания, у других — крёстным их детей.

Мне есть дело до матерей, чьи, пусть и взрослые, дети были убиты, а причастные к этому преступлению ушли от ответственности.

Есть дело до забытой иконы Албазинской Божьей Матери — сейчас она возвращена в один из абаканских храмов, — и есть дело до памяти детей, погибших более 60 лет назад в жуткой катастрофе под Минино.

Мне до всего в Хакасии есть дело, потому что я — журналист, и каждый человек — мой ближний. Я пришёл в журналистику не для того, чтобы отводить глаза от несправедливости и от язв на теле общества. Я не могу вот так просто сидеть и рассказывать своим детям о верности идеалам гуманизма и при этом не замечать, что ищет справедливости потерявший семью отец, что забыт герой восстания или что творится произвол против омоновца из моего города. И мне не нужны ни власть, ни деньги. Я просто хочу быть рядом с униженными и оскорблёнными, отстаивая своим словом, своими публикациями их достоинство и вместе с ними добиваясь справедливости, подталкивая власть и людей к диалогу о том, как нам вместе справляться с язвами нашего социума.

Именно это и делает меня человеком и журналистом, и именно поэтому мне есть дело до любой несправедливости в хакасском обществе.

«Самый забитый, последний человек — тоже человек, и называется брат мой», — проповедовал Виссарион Белинский. «Тайна бытия человеческого не в том, чтобы только жить, а в том, для чего жить», — писал Достоевский. «Жив всякий человек не заботой о себе, а любовью», — подчёркивал Лев Толстой. И уж лучше пусть я ошибусь, даже не по своей вине, приводя в своей статье дату боевого столкновения или говоря о наличии человеческих жертв, чем равнодушно пройду мимо этой больной и страшной темы.

Известный советский писатель Юлиан Семёнов, рассуждая в романе «Противостояние» как раз об ошибке журналиста, особо подчеркнул: «Ошибка угодна обществу. Она — результат поиска».

Уже не говорю о том, что действовавшее на момент публикации европейское законодательство о свободе слова прямо разрешает ошибку в материале журналиста, в котором он исследует социальную проблему. Ведь, повторюсь, журналист — это не следователь, он не доказывает безусловную юридическую истину, а словом указывает на проблемы и пороки общества.

И ещё я точно знаю, что долг общества — заступаться за полицейских, потому что настоящие полицейские защищают общество и каждого человека в нём. Это и есть то, что во всём цивилизованном мире называется гражданским обществом.

Виктор Гюго считал: «Торжествующему праву нет нужды прибегать к насилию. Право — всё, что истинно и справедливо» (роман «Отверженные»). У меня всегда была мечта создать редакцию, куда мог бы прийти любой человек — любой профессии и любого социального статуса — и рассказать о своей проблеме или трагедии, чтобы получить защиту своих прав журналистским словом настоящих «стражей общества», продолжающих великое дело Белинского, Гоголя, Достоевского, Салтыкова-Щедрина, Некрасова, Пушкина, Лескова, Руссо, Дюма, Герцена, Гюго, Тургенева и многих других человеколюбцев: любой человек — брат мой.

Но если случилось так, что юридический факт всей своей мощью обрушился на право, то мне ничего не остаётся, кроме как остаться верным ценностям журналистики, подарившей мне смысл моей жизни.

Мне хочется обратиться к моим детям. Пусть то, что случилось со мной, ни в коем случае не поколеблет в вас веру в лучшее в людях. Помните, о чём мы с вами говорили: помощь слабому, милосердие и любовь — это самое лучшее, что есть в вас. И нет слов «должен» и «обязан», а есть слово… слово «надо». Я вас очень люблю! Всё обязательно вернётся на свои места, нельзя только потерять в себе веру в человека.

В заключение хотелось бы попросить суд не уничтожать приобщённый к делу компьютер. В нём хранятся уникальные результаты 10-летней работы по восстановлению обстоятельств трагедии на станции Минино и результаты восстановления памяти героя восстания в крепости Бадабер (1985 год) нашего земляка Сергея Сабурова. А главное, фото и видео моих детей — их невозможно будет восстановить.

Суд приговорил Михаила Афанасьева к пяти с половиной годам лишения свободы. 

Написать письмо

655017, Республика Хакасия, г. Абакан, кв. Молодёжный, д. 11, ФКУ ИК-35 УФСИН России по Республике Хакасия, Афанасьеву Михаилу Вячеславовичу, 1976 г. р. Электронные письма можно отправлять через сервисы «Ф-письмо» и «Зонателеком».